Железный замок, или Сказка о разбуженном принце

Войдя в зал, Джано небрежно кивнул компании купцов, шумно приветствовавших его появление, и с любопытством огляделся.
— Ого! Видать, дела твои поправились! Небось и ардаутское в запасе имеется?
— А то как же! Чего изволит ваша милость? Суп из головы осетра, заливное, пирог с олениной, седло барашка, любертский сыр, печеночный паштет?
— Выбирай сам, но чтобы было съедобно.
— В «Задорном петушке» посетителей не угощают чем попало, — с достоинством отозвался трактирщик. — Осенью здесь останавливался молодой король и не нашел, к чему придраться. А ведь мы даже не были предупреждены о его намерении заглянуть к нам, и обед ничем не отличался от обычного.
— Тебе повезло — молодой король равнодушен к еде. А что, хозяйка твоя еще жива?
— Тоза? Жива — что с этой пивной бочкой сделается! Вот уж кто оплакивал принца! Уж она-то вас наверняка вспомнит. Лиззи, Джилетта! Накрывайте на стол, — окликнул он хорошеньких девушек в белых передниках, жеманно хихикавших над шутками купцов.
Рыцарь отстегнул меч, положил его на лавку и сел за светлый, недавно выскобленный стол. Сделал вошедшему оруженосцу знак усаживаться рядом и снова обратился к трактирщику:
— Садись, Карлино, потешь нас забавным рассказом.
— Какие уж у меня рассказы. А вот заглянул к нам бродячий жонглер, может, хотите его послушать? — Трактирщик повернулся и крикнул в дальний угол зала: — Эй, любезный, не споешь ли знатному господину и почтенным купцам что-нибудь подходящее к случаю?
— Спою, — донесся ответ из угла. — О чем хотят слушать господа?
— Что угодно вашей милости? — склонился трактирщик к Джано. — Про походы и битвы или про прекрасных дам?
— Да мне как-то все равно. Ну, пусть хоть про дам.
— Про жгучие очи! Про пышные бедра! Про наших милашек! — недружным хором подхватили подвыпившие купцы.
— Ну что ж, слушайте. — Жонглер тронул струны и запел сильным низким голосом:
 
 
Коль не от сердца песнь идет,
 
Она не стоит ни гроша,
 
А сердце песни не споет,
 
Любви не зная совершенной.
 
Мои кансоны вдохновенны —
 
Любовью у меня горят
 
И сердце, и уста, и взгляд. [2]
 
 
— Славно поет. И голос почему-то кажется мне знакомым. — Рыцарь покосился на Карлино, но трактирщик только пожал плечами:
— Мало ли их по дорогам бродит! Может, уже слышали его где-то прежде. Если желаете, я могу узнать его имя.
Джано махнул рукой и потянулся к оловянным судкам и тарелкам, которыми проворные служанки успели уставить стол, — действительно, ну что ему за дело до имени бродячего жонглера! Трактирщик наполнил кубки темно-красным вином.
 
 
Вас, Донна, встретил я — и вмиг
 
Огонь любви мне в грудь проник.
 
С тех пор не проходило дня,
 
Чтоб тот огонь не жег меня.
 
Ему угаснуть не дано —
 
Хоть воду лей, хоть пей вино!
 
Все ярче, жарче пышет он,
 
Все яростней во мне взметен.
 
Меня разлука не спасет,
 
В разлуке чувство лишь растет.
 
………………………………………
 
Какой мудрец провозгласил,
 
Что с глаз долой — из сердца вон?
 
Он, значит, не бывал влюблен!
 
 
— Жаль, герцогиня Венсана его не слышит. Очень она любит этакие вот песенки, даром что супруг ее ни трактиров, ни жонглеров терпеть не может, — сообщил трактирщик.
— Да, хорошо жонглер поет, — подтвердил рыцарь, осушив кубок. Он достал из кошелька золотую монету и бросил ее на стол. — Передай ему, пусть прополощет горло. Да узнай, не хочет ли он служить у молодого короля. А то у короля такой хор безголосых набран, что от их пения на пиру кусок в горле застревает. Лягушек слушать и то краше.
 
 
Хоть мы не видимся давно,
 
Но и в разлуке, все равно,
 
Придет ли день, падет ли мрак, —
 
Мне не забыть про вас никак!
 
Куда ни поведут пути,
 
От вас мне, Донна, не уйти,
 
И сердце вам служить готово
 
Без промедления, без зова.
 
Я только к вам одной стремлюсь,
 
А если чем и отвлекусь,
 
Мое же сердце мне о вас
 
Напомнить поспешит тотчас
 
И примется изображать
 
Мне светло-золотую прядь,
 
И стан во всей красе своей,
 
И переливный блеск очей,
 
Лилейно-чистое чело,
 
Где ни морщинки не легло,
 
И ваш прямой, изящный нос,
 
И щеки, что нежнее роз,
 
И рот, что ослепить готов
 
В улыбке блеском жемчугов,
 
Упругой груди белоснежность
 
И обнаженной шеи нежность,
 
И кожу гладкую руки,
 
И длинных пальцев ноготки,
 
Очарование речей,
 
Веселых, чистых как ручей,
 
Ответов ваших прямоту
 
И легких шуток остроту,
 
И вашу ласковость ко мне
 
В тот первый день, наедине… [3]
 
 
Едва весеннее солнце позолотило окрестные поля, жонглер вышел из «Задорного петушка» и двинулся к Зачарованному Лесу. Выглядел он так же, как и большинство его собратьев по профессии: загорелое мужественное лицо, длинные волосы до плеч, широкополая шляпа с алой лентой на тулье. За спиной у него был дорожный мешок и лютня, имевшая очертания, непривычные для здешних музыкантов, а из-под тяжелого темного плаща выглядывал меч в кожаных ножнах.
Неторопливо шагая по хорошо наезженной дороге, жонглер с любопытством осматривался по сторонам. С тех пор как он был тут последний раз, многое успело измениться: крестьяне огородили общинный выпас забором из жердей, возле трактира предприимчивые хозяева возвели пекарню и кузницу, в которой, несмотря на ранний час, подручный кузнеца уже разводил огонь.
Жонглер улыбнулся — за годы бродяжничества по чужим землям он столько всего перевидал, что, казалось бы, из его памяти начисто должны были исчезнуть многие детали здешнего ландшафта, а вот поди ж ты, и мельницу эту у реки он помнит, и разлапистую сосну со сломанной ураганом верхушкой, стоящую, словно часовой, у въезда в лес.
Путник остановился, пытаясь припомнить, что же еще он увидит в лесу. Три старые березы, растущие из одного корня и напоминающие гигантский трезубец, дуплистый дуб-великан, около которого он оставил тогда Джано, который стал теперь рыцарем и важным человеком при дворе молодого короля. А потом… Потом, отойдя чуть в сторону от дороги, он выйдет к бурелому, за которым когда-то стоял Железный Замок. А потом?
Потом опять будут дороги, и другие страны, и другие земли, и люди, поющие совсем иные песни. И так бесконечно? Кто знает…
Жонглер, некогда бывший принцем Лотто, с наслаждением подставил запрокинутое лицо солнцу, словно хотел побольше вобрать его в себя, прежде чем войти под хмурые своды переставшего быть зачарованным, но не утратившего своего названия леса, и прошептал:
 
 
Чтобы стих вдохновенно звучал,
 
Запомните, песен творцы:
 
В любви им ищите начал,
 
Любовью скрепляйте концы. [4]