Мама

"Дай мне, Викочка, Писарева", - по привычке говорила она, но он уже не очень читался, больше лежала, печально глядя в окно, вспоминая иной раз Колю, а то и папу, своего папу. 
- И плачу я, и плачу я, и горько-горько плачу я... 
- Мам, ну что это ты? 
- Да так... Ты не слушай. 
Она часто повторяла эту, неизвестно откуда пришедшую к ней фразу и так это было не похоже на нее. А потом вдруг улыбнется. 
- Ты помнишь еще тот стишок про ласточку? Почитай-ка мне. 
И я читал чудом сохранившийся в памяти французский стишок про маленькую ласточку и ее маму, которая учит ее летать. 
- И почему ты не говоришь по-французски? У тебя такое произношение... 
- Ладно, ладно... Другие заботы. Пойдем лучше чай пить. 
- Пойдем. А Исачок пришел? 
- Сейчас придет. 
- Люблю я твоего Исачка. Он лучше всех. 
- Даже лучше меня? 
- Сравнил... Он же не пьет. - А в глазах улыбка. 
Парировать мне было нечем. 
Хоронили ее в тихий, солнечный, осенний день, с падающими золотыми листьями кленов, которые она так любила собирать и сушить в толстом "Ля-руссе", а потом в зеленом однотомнике Лермонтова, сохранившимся еще с тех лет. 
Покоится рядом с бабушкой и тетей Соней. В одной ограде. На похоронах было много друзей. Это они сажают сейчас на могилу цветы. Она всегда прибрана, ухожена. Фотография трех холмиков у меня на столе. Пришла из Австралии, из Сиднея. И засушенный цветочек рядом. С того же холмика. Прислала незнакомая мне тогда еще дама - Валерия Павловна Тоцкая. Побывала в Киеве, знала когда-то мать, разыскала могилку, сняла, сорвала цветочек и через моря-океаны долетело это до меня. Как когда-то мое фронтовое письмо через весь земной шар до мамы... Не зря любила она переписку, больше чем сына, как говорили досужие языки.