Выдумки чистой воды (Сборник фантастики, т. 1)

— Тогда помалкивай. Обойдем вон там, у берез. — Поручик Сабуров задержался на миг, словно пытаясь в последний раз вобрать в себя все краски, все запахи земли. — Ну, в галоп! Господин Воропаев, на вас надежда, уж сработайте на совесть!
Они далеко обскакали стороной чудище, соскочили на землю, криками и ударами по крупам прогнали коней, встали плечом к плечу.
— Воропаев, — сказал Сабуров, — бросайте, если что, прямо под ноги! Либо мы, либо оно!
Чудо-юдо катилось на них, бесшумно, как призрак, скользило над зеленой травой и уже заметило их, несомненно, — поднялись на стебельках алые шары, свист-шипенье-клекот пронеслись над полем; зашевелились, расправляясь, клубки щупалец, оно не задержало бега, ни на миг не приостановилось. Воропаев чиркнул сразу несколькими спичками, поджег смолистую длинную лучинку, и она занялась.
Поручик Сабуров изготовился для стрельбы, и в этот миг на него словно нахлынули чужая тоска, непонимание окружающего и злоба, но не человеческие это были чувства, а что-то животное, неразумное. Он словно перенесся на миг в иные, незнакомые края — странное фиолетовое небо, вокруг растет из черно-зеленой земли что-то красное, извилистое, желтое, корявое, сметанно-белое, загогулистое, шевелится, ни на что не похожее, что-то тяжелое перепархивает, пролетает, и все это не бред, не видение, все это есть — где-то там, где-то далеко, где-то…
Сабуров стряхнул это наваждение, яростно, без промаха стал палить из обоих револьверов по набегающему чудищу. Рядом загромыхало ружье Платона, а чудище набегало, скользило, наплывало, как ночной кошмар, и вот уже взвились щупальца, взмыли сетью, заслоняя звуки и краски мира, пахнуло непередаваемо тошнотворным запахом, бойки револьверов бесцельно колотили в капсюли стреляных гильз, и Сабуров, опамятовавшись, отшвырнул револьверы, выхватил шашку, занес, что-то мелькнуло в воздухе, тяжело закувыркалось, грузное и дымящее…
Громоподобный взрыв швырнул Сабурова в траву, перевернул, проволочил; словно бы горящие куски воздуха пронеслись над ним, словно бы белесый дым насквозь пронизал его тело, залепил лицо, в ушах надрывались ямские колокольцы, звенела сталь о сталь…
А потом он понял, что жив и лежит на траве, а вокруг тишина, но не от контузии, а настоящая — потому что слышно, как ее временами нарушает оханье. Поручик встал. Охал Платон, уже стоявший на ногах, одной рукой он держал за середину винтовку, другой смахивал с щеки кровь. И Воропаев, который не Воропаев, уже стоял, глядя на неглубокую курившуюся белесой пороховой гарью воронку. А вокруг воронки…
Да ничего там не было почти. Так, клочки, ошметки, мокрые охлопья, густые брызги.
— А ведь сделали, господа, — тихо, удивленно сказал поручик Сабуров. — Сделали…
Он знал наверняка: что бы он дальше в жизни ни свершил, чего бы ни достиг, таких пронзительных минут торжества и упоения не будет больше никогда. От этого стало радостно и тут же грустно, горько. Все кончилось, но они-то были.
— Скачут, — сказал Платон. — Ишь, поди целый эскадрон подняли, бездельники…
Из того лесочка на взгорке вылетели верховые и, рассыпаясь лавой, мчались к ним — человек двадцать в лазоревых мундирах, того цвета, что страсть как не любил один поручик Тенгинского полка, оставшийся молодым навечно. Триумфальные минуты отошли, холодная реальность Российской империи глянула совиными глазами.
— Это по мою душу, — сказал Воропаев. — Что, господа, будет похуже лунного чуда-юда. Ничего, все равно убегу.
К ним мчались всадники, а они стояли плечом к плечу и смотрели — Белавинского гусарского полка поручик Сабуров (пал под Мукденом в чине полковника, 1904), нигилист с чужой фамилией Воропаев (казнен по процессу первомартовцев, 1881), Кавказского линейного казачьего войска урядник Нежданов (помер от водки, 1886), — смотрели равнодушно и устало, как жнецы после страды, как ратоборцы после тяжелой сечи. Главное было позади — оставались скучные хлопоты обычного дня и досадные сложности бытия российского, и вряд ли кому из них еще случится встретиться с жителями соседних или отдаленных небесных планет…
Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Так утверждали древние, но это утверждение, похоже, не для всего происходящего в нашем мире справедливо.
  
Елена Крюкова
 
ПАЛЕОКОНТАКТ
 
ВИДЕНИЕ ПРОРОКА ИЕЗЕКИИЛЯ
 
 
 
Гола была пустыня и суха.
 
И черный ветер с Севера катился.
 
И тучи поднимались, как меха.
 
И холод из небесной чаши лился.
 
Я мерз. Я в шкуру завернулся весь.
 
Обветренный свой лик я вскинул в небо.
 
Пока не умер я. Пока я здесь.
 
Под тяжестью одежд — лепешка хлеба.
 
А черный ветер шкуры туч метал…
 
Над сохлой коркой выжженной пустыни
 
Блеснул во тьме пылающий металл!
 
Такого я не видывал доныне.
 
 
 
Я испугался. Поднялись власы.
 
Спина покрылась вся зернистым потом.
 
Земля качалась, словно бы весы.
 
А я следил за варварским полетом!
 
Дрожал. Во тьме ветров узрел едва —
 
На диске металлическом, кострами
 
В ночи горя, живые существа
 
Смеялись или плакали над нами!
 
 
 
Огромный человек глядел в меня.
 
А справа — лев лучами выгнул гриву.
 
А там сидел орел — язык огня.
 
А слева — бык, безумный и красивый.
 
Они глядели молча. Я узрел,
 
Что, как колеса, крылья их ходили.
 
И ветер в тех колесах засвистел!
 
И свет пошел от облученной пыли!
 
Ободья были высоки, страшны
 
И были полны глаз! Я помолился —
 
Не помогло. Круглее живота Луны,
 
Горячий диск из туч ко мне катился!
 
Глаза мигали! Усмехался рот!
 
Гудел и рвался воздух раскаленный!
 
И я стоял и мыслил, ослепленный:
 
Что, если он сейчас меня возьмет?
 
 
 
И он спустился — глыбою огня.
 
Меня сиянье радугой схватило.
 
И голос был: — Зри и услышь меня —
 
Чтоб не на жизнь, а на века хватило.
 
Я буду гордо говорить с тобой.
 
Запоминай — слова, как та лепешка,
 
В какую ты вцепился под полой,
 
Какую съешь, губами все до крошки
 
С ладони подобрав… Но съешь сперва,
 
Что дам тебе.
 
 
 
Допрежь смертей и пыток
 
Рука простерлась, яростна, жива.
 
А в ней — сухой пергамент, мертвый свиток
 
Исписан был с изнанки и с лица.
 
И прочитал я: «ПЛАЧ, И СТОН, И ГОРЕ».
 
Что, Мертвое опять увижу море?!
 
Я не избегну своего конца,
 
То знаю! Но зачем опять — о муке?
 
Избави мя от страха и стыда.
 
Я поцелуями украсить руки
 
Возлюбленной хочу! Ее уста —
 
Устами заклеймить!.. Я помню, Боже,
 
Что смертен я, что смертна и она.
 
Зачем Ты начертал на бычьей коже
 
О скорби человечьей письмена?!
 
 
 
Гром загремел. В округлом медном шлеме
 
Пришелец тяжко на песок ступил.
 
«Ты зверь еще. Ты проклинаешь Время.
 
Ты счастье в лавке за обол купил.
 
Вы, люди, убиваете друг друга.
 
Земля сухая впитывает кровь!
 
От тулова единого мне руки
 
Протянуты — насилье и любовь.
 
Хрипишь, врага ломая, нож — под ребра.
 
И потным животом рабыню мнешь.
 
На злые звезды щуришься недобро.
 
На кремне точишь — снова — ржавый нож!..
 
Се человек! Я думал, вы другие.
 
Там, в небесах, когда сюда летел…
 
А вы лежите здесь в крови, нагие,
 
Хоть генофонд один у наших тел!
 
Я вычислял прогноз: планета гнева
 
Планета горя боли и тоски
 
О где, равновеликие, о где вы.
 
 
 
Сжимаю шлемом гулкие виски
 
Язычники отребье обезьяны
 
Я так люблю беспомощные вас
 
Дерущихся слепых поющих пьяных
 
Глядящих морем просоленных глаз
 
Орущих в родах кротких перед смертью
 
С улыбками посмертных чистых лиц
 
И тянущих из моря рыбу — сетью
 
И пред кумиром падающих ниц.
 
 
 
В вас — в каждом — есть такая зверья сила
 
Ни ядом ни мечом не истребить
 
Хоть мать меня небесная носила
 
Хочу жену земную полюбить
 
Хочу войти в горячечное лоно
 
Исторгнув свет во тьме звезду зачать
 
Допрежь рыданий прежде воплей стонов
 
Поставить яркой Радости печать
 
Воздам сполна за ваши злодеянья
 
Огнем Содомы ваши поражу
 
Но посреди звериного страданья
 
От самой светлой радости дрожу:
 
Мужчиной — бить
 
И женщиной — томиться
 
Плодом — буравить клещи жарких чресл
 
Ребенком — от усталости валиться
 
Среди игры
 
Быть старцем что воскрес
 
От летаргии
 
И старухой в черном
 
С чахоткою меж высохших грудей
 
Что в пальцах мелет костяные четки
 
Считая сколько лет осталось ей
 
И ветошью обвязанным солдатом
 
Чья ругань запеклась в проеме уст
 
И прокаженным нищим
 
И богатым
 
Чей дом назавтра будет гол и пуст
 
И выбежит на ветер он палящий
 
Под ливни разрушенья и огня
 
И закричит что мир ненастоящий
 
И проклянет небесного меня
 
Но я люблю вас
 
Я люблю вас люди
 
Тебя о человек Езекииль
 
Я улечу Меня уже не будет
 
А только обо мне пребудет быль
 
Еще хлебнете мерзости и мрака
 
Еще летит по ветру мертвый пух
 
Но волком станет дикая собака
 
И арфу будет обнимать пастух
 
И к звездной красоте лицо поднимешь
 
По жизни плача странной и чужой
 
И камень как любимую обнимешь
 
Поскольку камень наделен душой
 
И бабье имя дашь звезде лиловой
 
Поскольку в мире все оживлено
 
Сверкающим веселым горьким Словом
 
Да будет от меня тебе оно
 
Не даром — а лепешкой подгорелой
 
Тем штопанным застиранным тряпьем
 
Которым укрывал нагое тело
 
В пожизненном страдании своем»
 
 
 
…И встал огонь — ночь до краев наполнил!
 
И полетел с небес горячий град!
 
Я, голову задрав, себя не помнил.
 
Меж мной и небом не было преград.
 
Жужжали звезды в волосах жуками.
 
Планеты сладким молоком текли.
 
Но дальше, дальше уходило пламя
 
Спиралодиска — с высохшей земли.
 
И я упал
 
Сухой живот пустыни
 
Живот ожег мне твердой пустотой
 
Звенела ночь
 
Я был один отныне
 
Сам себе царь и сам себе святой
 
Сам себе Бог и сам себе держава
 
Сам себе счастье
 
Сам себе беда
 
И я заплакал ненасытно жадно
 
О том чего не будет никогда.