Салют из тринадцати орудий (ЛП)
В этом убежище (к сожалению, не столь надежном, поскольку приливная волна бетона достигла нас и даже пошла дальше) у нас имелось не только спокойствие, но и колодец, сад и виноградник, обеспечивающий вином на год умеренного питья. Хотя я довольно часто возвращался ради коротких визитов в Ирландию, или мы оба ездили на недельку в Лондон, это место я неохотно оставлял надолго. Но все же с ходом времени приходили семейные кризисы, болезни и тому подобное. Они требовали дольше оставаться в Англии. Жить там было, и это очевидно, намного дороже, а творческая работа оказалась очень трудной, почти невозможной. В 1960 году, большую часть которого мы провели в Лондоне, я попросил моего литературного агента найти мне переводческую работу. Очень любезно с его стороны было почти сразу предоставить ее мне — Жака Сустеля об ацтеках [40]. После этого я перевел много книг (всю позднюю Симону де Бовуар, например), без особого труда сочетая их с собственным творчеством или даже работая над книгами утром, а над переводами вечером.
Обычные прозаические переводы, мне кажется, требуют всего лишь определенного чувства обоих языков, чего-то вроде более высокого уровня изобретательности в поиске эквивалентов слов, чем при разгадывании кроссвордов, и беспрерывного труда. Они лучше всего демонстрируют тяготы по-настоящему творческой работы, для которой приходится напрягать все имеющиеся силы. Перевод — равномерный трудоемкий путь по четко размеченной дороге заданной длины, в противоположность головокружительной пробежке по канату, чей конец может быть и не виден, а внизу точно нет страховочной сети. В переводе тебе могут помочь другие, в писательском деле ты одинок.
В конце шестидесятых американский издатель прислал письмо с предложением написать книгу для взрослых о море. Эта идея возникла и из «Доказательств» и веселого маленького «Золотого океана». Предложение пришло в удачный момент. Я согласился и быстро написал «Коммандера», сделав местом действия Средиземное море в годы Наполеоновских войн — славное время для королевского флота. К сожалению, американцам в первый раз она не особо понравилась (они сменили свое отношение позже, благослови их Господь), да и «Макмиллану», моему английскому издателю, тоже. А вот в «Коллинзе» книга пришлась ко двору. Они продали удивительно большой тираж в твердом переплете и, конечно, еще больше в мягком. И, к моему великому изумлению, ее перевели на японский.
Это меня воодушевило, и я продолжал работать над серией до 1973 года, когда еще один американский издатель спросил, не хочу ли я написать биографию Пикассо, предложив королевский аванс. Разумеется, я им давно восхищался, неплохо его знал, и довольно близко — некоторых его друзей. Очевидно, эта книга требовала огромных трудов, но мне не нужно было думать о здоровье и ресурсах. Мы объездили всю Испанию этого великого человека, в первую очередь — Каталонию, побывали в Филадельфии, Нью-Йорке, Москве и Санкт-Петербурге, в бесконечных галереях и библиотеках. Работа заняла больше трех лет, и я считаю книгу довольно удачной. В любом случае, Кеннет Кларк [41] назвал ее лучшей из всех написанных. Приняли ее по-разному: плохо в Соединенных Штатах (я высмеял Гертруду Стайн), умеренно в Англии, хорошо во Франции (что меня очень порадовало), Италии и Швеции, очень хорошо в Германии, еще лучше в Испании.
Но все же в целом я рад был вернуться к флотским историям — здесь я мог говорить все, что вздумается, и контролировать ритм и ход событий, если уж не ход истории. Они следовали одна за другой размеренным шагом, прерванные лишь биографией сэра Джозефа Бэнкса — дружелюбного натуралиста и путешественника. Теперь их уже шестнадцать, и последние десять-двенадцать создают ощущение, что для писателя вроде меня это наиболее подходящий жанр.
Очевидно, что я жил практически в отрыве от мира. Я очень мало знаю о современном Дублине, Лондоне или Париже. Еще меньше о постмодерне, постструктурализме, хард-роке или рэпе. Я не могу уверенно писать о современных реалиях. Но у меня все же есть комментарии и наблюдения о человеческой природе, которые могут произвести впечатление или хотя бы вызвать интерес. И мне кажется, что их лучше всего делать в контексте мира, который я знаю так же хорошо, как и читатель. Мира, существующего до тех пор, пока его населяют люди, а не манекены в историческом платье.
Исторический роман, как я с некоторой озабоченностью выяснил, написав два-три, относится к презираемому жанру. Но история или повествование, чьи события происходят в прошлом, может иметь особую, не зависящую от времени ценность. Чистосердечный читатель поймет меня правильно, не будет искать абсурдных сравнений, если я замечу, что Гомер дальше отстоял во времени от Трои, чем я от Наполеоновских войн, и все же он говорит за греков больше двух тысяч лет.