Адепт II: Вечный Огонь (СИ)

Вихт был окутан тайной. Был тем, кто с первого взгляда увидел в Блэйке скильфида и знал, как ему помочь. Живая легенда в первые же дни разделила обязанности с Реввенкрофтом, во многом приложила свою руку и однажды, обсуждая очередной ход, вдруг замолчала, поднимая на собеседника светлые лукавые глаза, складывая на остром колене узкие аккуратные руки в нежнейшей коже перчаток. Тысячелетний юноша знал о необъяснимом больше, чем кто-либо другой. Понимал любую сущность лучше, чем самого себя и, заглянув в расплавленное серебро страшных глаз, задал простой вопрос, который заставил чародея лишь подивиться, на время теряя дар речи.
— Неужели ты добровольно хочешь отказаться от силы скильфида? — прозвучал в мертвой тишине голос, похожий на шелест изумрудных трав под жарким солнцем. — Имея потрясающую предрасположенность к огненной стихии, прекрасно владея искусством магии, орудуя забытыми ремеслами ты, Ифрит, отказываешься от шанса стать легендой. Отторгаешь величайший дар. Поверь мне — немного риска, и перед тобой откроются новые двери. Я могу помочь тебе. Могу заставить скильфов прийти в этот мир и научить тебя владеть этой Силой. Не захотят добровольно — заставлю.
Блэйк потер переносицу, устало выдохнул. В этой мрачноватой комнате они были вдвоем, и никто не слышал их разговоров. Он устал. По-настоящему устал за этот день, и с вечерней слабостью смешалось отчаяние — он уже не знал, что делать со своей сущностью и понимал, что скоро станет скильфом. Татуировки на теле становились отчетливее, темнее. Огонь завладевал им. Ифрит сходил с ума, успешно скрывая дикую панику перед собственной участью, и даже Аскель не знал, сколь силен его лишь нарастающий ужас, но Заклинатель видел его насквозь. От него невозможно было скрыть подобных вещей.
— Почему ты предлагаешь мне помощь? — недоверчиво прищурился чародей. — Почему ты, живой вымысел, живущий ради себя, протягиваешь мне руку? Что тебе нужно?
— Какая жалость, — нахмурился Вихт. У него были причины быть недовольным и в некоторой степени оскорбленным. Предвзятое отношение — то, что шло с ним нога в ногу, и за сотни лет это свело бы с ума и мертвого. — Какая жалость, что ты считаешь меня столь низменным, когда я, кажется, пока не успел тебя обидеть. А не думаешь ли ты, мой дорогой скильфид, что мной могут управлять чистые намерения? Что это — мой очередной каприз и выходка души, которой уже все наскучило за прожитые годы? В моих руках столько власти, что тебе и не снилось. Одно слово — скильфы спустятся, помыкаемые мной.
— Я не хочу, — твердо выдал колдун, не колеблясь, не раздумывая. Слова отчетливо прозвучали в глухой тишине, и некоторое время единственным звуком, существующим в комнате, был лишь огонь в камине, потрескивающий и сыплющий живыми искрами, что снегом таяли в воздухе. — Единственное, что я хочу, — избавиться от этого проклятия и стать тем, кем я был. Стать прежним чародеем с былыми способностями. Ты ведь знаешь, Вихт, знаешь, как мне стать прежним. Ты хранишь мудрость столетий, и это чуть больше, чем просто легенда. Будучи скильфидом, я чувствую истинную Силу и чистокровную магию первых северян.
Заклинатель Духов растянул полные губы в загадочной улыбке, и в его светлых глазах вновь заиграло лукавство и легкое ехидство, присущее его капризной душе. Он был спокоен и непринужден, признаться, не ждал подобного поворота, считая Реввенкрофта тем, кто гнался за властью и влиянием, безграничными возможностями. Впервые за долгое время он ошибался, веря слухам, но и помочь, разумеется мог. Знал, что нужно делать и готов был поделиться секретом просто так. Просто потому, что проникся уважением к тому, кто, взяв на себя ответственность, организовал войско и двинул в сторону Востока, чтобы отвоевать чародейскую свободу и независимость, чтобы спасти магию, которую так беспощадно истреблял бессердечный Ингвар Виртанен.
— Ты ведь понимаешь, что должен протянуть еще, что лишь будучи скильфидом сможешь потягаться с Карателем, — улыбаясь, тихо произнес Вихт, переплетая тонкие пальцы и всматриваясь в глаза Ифрита. — Прекрасно должен знать, что без этого огня в тебе нет должного могущества и власти. Обыкновенный стихийный колдун. Колдун, уступающий многим магистрам в магическом искусстве.
— Понимаю, — подтвердил Блэйк, кивая головой и чувствуя, что сердце от волнения стучит под рубашкой, стремясь выскочить наружу. Заклинатель знал больше, чем кто-либо другой. Мог помочь всего лишь словом и тянул время, поддаваясь игривой натуре.
— Тогда сядь поближе, Ифрит, и послушай, что я тебе скажу, — зашелестели разомлевшие травы, и огонь в камине стал гореть мягче и приглушеннее, — запомни мои слова и в нужный момент сделай то, что должен сделать. Преодолей пределы и исполни предначертанное Судьбой, которую я вижу на годы вперед.
Пламя мерцало и едва слышно шепталось, когда Вихт медленно рассказывал чародею о том, как вернуть свою душу. Как исполнить предначертанное и избавиться от сущности скильфида, избежать страшной участи — перерождения в бессердечного бесчувственного духа, сверкающего из-под мрака черных одежд светлячками инфернальных глаз. Реввенкрофт слушал и запоминал. Ловил каждое слово живой легенды и сжимал волю в кулак, чтобы выдержать еще немного. Чтобы сразить Карателя и сдержать свое слово, которое он однажды дал Аскелю. Что бы ни случилось, он исполнит обещанное и лишь потом примется за спасение своей души.
Ибо не в жертвенности ли таится любовь?..
Им нельзя было оставаться на месте, выжидая момента, когда Ингвар не сдержится и нашлет на них столь мощное войско, что даже фантастической силы Вихт не выдержит, сложив голову в неравном бою. Нельзя было ждать, ибо с каждым днем ряды Сотни пополнялись, и победа казалась все призрачнее. Через неделю после взятия Вальдэгора полсотни колдунов, рассевшись по коням, двинули на Восток, пробиваясь через снежные заносы и лютые вьюги, выдерживая мороз и голод, усталость и бесконечную борьбу со сном. Впереди, осанисто держась в седле, неизменно ехал Блэйк на титане Мракобесе, что таранил путь для более слабых лошадей. За ним — целая вереница, которую замыкал второй новоявленный лидер: сидящий на Кобальте Заклинатель духов, за которым, не отставая, бежал лютый Оробас, принюхивающийся к тревожному воздуху.
За эти дни изменилось слишком многое. Аскель вновь молчал, погрузившись в себя с головой. Все вспоминал, как его наставник грозился ему свернуть шею за непослушание, как взбесился тогда… Ему ведь двадцать пять лет. Он взрослый человек, который может, нет, должен иметь свое мнение, а Ифрит ломал те права исключительно паскудным образом. Требовал безоговорочного подчинения, неустанно командовал и раздавал приказы, прислушиваясь лишь к мнению Вихта. Парень ревновал и злился. Шипел и искренне хотел безбожно напиться как в былые времена, чтобы уже ни одна проблема не казалась существенной. Они были слишком разными. Слишком непохожими друг на друга: ночь и день, лед и пламя, весенний дождь и могучий северный кедр. Черное и белое — странная пара молодого чародея и более чем векового мэтра магии, адепта забытых искусств. Чем дальше уходили они, чем больше верст оставляли за спиной, тем тяжелее им давалась совместная жизнь. Меньше поцелуев и объятий. Меньше признаний и трепетных взглядов, прикосновений. Одна ночь за два месяца и тысячи несказанных слов. И если Реввенкрофт был тем, кем являлся и семь лет назад, то его восемнадцатилетний мальчишка вырос в двадцатипятилетнего мужчину, напичканного принципами и заскоками, тягами к спиртному и опиуму.
Аскель не знал, что с ним происходит. Он так ждал его, хранил верность более пяти лет, не позволяя себе и думать о ком-то в качестве пары, а теперь почему-то не находил в наставнике того, кого так сильно любил. Не находил в нем былого холодного спокойствия, той сущности, что источала силу и уверенность, чувство защищенности, покой. Не понимал, что изменилось, но был уверен, что их союз слишком хрупок. Он попросту не мог прийти к выводу, что их единство безжалостно рушат навалившиеся проблемы, которых не выдерживает Ифрит. Он боролся с проклятием, рисковал собственной жизнью, командовал пятьюдесятью мятежниками и ночами не спал, ломая голову над тем, как не понести потерь при очередной схватке. Отдавал себя этому сражению без остатка, прикладывая максимум возможностей. В самой ожесточенной схватке думал не о себе… за адептом присматривал, готовый убить каждого, кто потянет руку к его жизни. А он был так слеп. Все еще молод, глуп и импульсивен. Лишен того спокойствия и рассудительности, что были присущи его господину.