Пейзаж с островом Нево
– А, ты можешь только убивать, – уязвила Женька.
Рем сжал кулаки, будто собирался ее ударить.
– Ну хорошо, – с внезапной легкостью он согласился. – Я могу кое-что, только гарантий никаких… – Женька с готовностью привстала. – Забирай своего поросенка и за мной, только тихо.
Яркий красный свет сменился обессилевшим лиловым. Солнце нырнуло за черный срез сухостоя и мир очень медленно неохотно угасал. Здание биостанции с двумя массивными, похожими на крепостные, башнями, безмолвствовало: все сотрудники, которым положено дежурить и работать сейчас, сбежались смотреть на вечернюю дойку. Со стороны «коровника» доносился рев страшасиков, человечьих голосов и злобное урчание техники.
Рем сделал знак Женьке и торопливо, почти бегом, направился к боковому входу – широкой, обитой железом двери, на которой краской в двух местах было написано: «Виварий». Они вошли, и в темноте, на ощупь, двинулись по коридору. В бетонном мешке, разрезанном полосками тусклого света, стоял тяжелых запах, который всегда царит в зверинцах, где, предназначенное для свободы, держат в неволе зверье. Впрочем, запах почти не беспокоил людей, за высокими загородками, кто-то ворочался и тяжело дышал.
Она крепче прижала поросенка к себе и тут же почувствовала, как теплая струйка страшасиковой крови течет по животу…
– Рем, скорее, – взмолилась она, содрогнувшись всем телом.
– Тише ты, – огрызнулся он и наконец включил свет.
Они стояли в небольшой комнате с множеством шкафов по бокам. Одна из стен была прозрачной и там, за стеной, еще неосвещенная, находилась мастерская с множеством приборов, крашенных белой с синевой краской, и диковинным агрегатом, висящем на массивном кронштейне, чей длинный хобот был оплетен прозрачными трубками и гибкими металлическими лентами.
– Поторапливайся, – буркнул Рем и вытащил из шкафа пакет грязного белья: простыню, шапочку в бурых пятнах и такой же замызганный клеенчатый фартук. Женька невольно покосилась в угол, в сторону раковины. Порыжелый фаянс, а над ним кран с открученной головкой – даже технически пригодной воды здесь давно не было и не скоро будет.
– На, привяжи зверя, – приказал Рем и сунул Женьке ком грязных разорванных вдоль бинтов. – Не бойся, все стерильно, знаешь как теперь дезинфицируют? Несут наверх, на крышу, и в полдень ультрафиолет все сжигает… – Рем то ли кашлянул, то ли рассмеялся, и включил свет в операционной.
Женька вошла и осторожно положила страшасика на стол, покрытый прожженным в нескольких местах пластиком.
– Погоди, поднимай обратно, – спохватился Рем и, притащив бутыль с желтой, остро пахнувшей жидкостью, принялся протирать стол, затем обтер перчатки и, поколебавшись, – заодно кнопки на пульте управления агрегатом.
Женька привязала крошечные лапки страшасика к специальным крючкам на краю стола и прикрыла тельце простыней, оставив лишь воротник и голову открытыми.
– Рану надо продезинфицировать, – сообщил Рем, сознавая, что от всех его действий разит чудовищным дилетантизмом, но старался принять вид уверенный и ученый. – Но лизолом нельзя… кажется. Там, в предбаннике есть перекись… Принеси… – приказал Женьке.
– А наркоз? – спросила она неуверенно.
– Это не больно… Совсем… – уже произнеся эти слова он сообразил, что слово в слово повторяет Валькину фразу с той же интонацией и ухмылкой.
Рем схватил ком нечистой ваты, плеснул на нее перекисью, потыкал по запекшимся краям страшасикова воротника.
– Ну ладно… – Рем отшвырнул вату и взялся за рукоятки сшивателя.
Мысленно он перекрестился и даже мотнул головой крест-накрест. Затем решительно ткнул в кнопку «включение». Внутри хобота что-то взвыло, а на лицевой панели загорелись два зеленых индикатора, как два хищных глаза. Рем снял сшиватель с кронштейна и тот повис на упругом держателе. В собственных руках прибор был вовсе не так послушен, каким казался в руках хирурга – упругий держатель все время тянул вверх. Наконец Рем приблизил конец хобота к страшасикову воротнику и нажал кнопку «импульс». Красный луч выскользнул и уколол край распоротой плоти.
– С Богом, начали, – пробормотал Рем и передвинул прибор.
Вновь короткий разряд прошил живую плоть и соединил. Пот, выступивший на лбу от напряжения заливал глаза. Со злобой Рем провел перчаткой по лицу… Тут же сшиватель выскользнул из рук и подскочил наверх, а Рем буквально взвыл от боли, – где-то в складках старых задубевших перчаток сохранилась капля дезинфицирующей жидкости.
– Воды!..
Перед глазами его расплескались красный, зеленый и синий потоки. Они разбивались на капли и сжигали все вокруг до основания, до конца, до истока…. Воды!.. Одну каплю, ради Бога!.. Рем не сразу заметил, что по щекам его стекают слезы…
«Вот она, вода… – подумал Рем. – Я плачу – значит я могу еще существовать…» Он дернул ртом в попытке улыбнуться и боль отступила. Рем с трудом приоткрыл глаза. Раньше ослепительный, свет поначалу показался тусклым. Страшасик едва угадывался серым пятном. Рем нашел сшиватель по зеленым огонькам и, уцепившись за одну из ручек, притянул сопротивляющийся агрегат к себе. Женька стояла напротив него, прижимая руки к груди. Казалось, она молилась…
– Ну ладно, продолжим, – пробормотал Рем и почти наугад нажал кнопку на панели.
Будь он профессионалом, то перевел бы сшиватель в автоматический режим. Но то, что он умел делать хорошо – шло во вред и зло, а крошечное добро приходилось творить неумелыми руками… Проверять каждую точку сварки на экране, где высвечивалась цветная картинка страшасикова воротника со всеми переплетениями сосудов и нервов и, как точка прицела, скользила, подрагивая, отметка лазерного искателя…
«В пещере каменной нашли бочонок водки, – незаметно для себя напевал Рем и добавлял: – А лучше бы воды…»
Он закончил «операцию» часа через три и, выключив сшиватель, бросил покровительственно: «Отвязывайте, ассистент», – будто был на сцене и играл роль знаменитого хирурга…
* * *Когда они вышли из вивария, наступила блеклая, лишенная темноты ночь. Ее по-прежнему называли «белой», хотя теперь этот эпитет почти исчез из разговора – в нем таился упрек…