Срочно, секретно...

Однако донесение разведчика, так же как и заключение врача о болезни, всегда тем ценнее, чем раньше оно получено. Это во-первых. А во-вторых, полагаться лишь на связных — значит искушать судьбу. Для радиограммы граница не преграда, хотя и ее можно перехватить. Но вот когда схватят связного, это куда опаснее для дела.
«Итак, — думал начальник разведуправления, — Дракону никак нельзя без радиста. Но кого же послать на замену Командору в Харбин? Сергея?»
Сергей был резервным радистом, с недавнего времени обосновавшимся в Шанхае. Вообще-то на Сергея имелись особые виды: планировалось, что его рация по мере надобности будет использоваться для радиоконтактов со штабом китайской Красной армии. Но для того чтобы переправить в Харбин радиста из Москвы, потребовалось бы как минимум три недели. А когда за противником нужен глаз да глаз, три недели — срок недопустимо долгий. Так что кандидатура Сергея оказалась в конечном счете единственно приемлемой.
В Шанхае легальным прикрытием служила Сергею работа в китайском филиале одной весьма солидной берлинской фирмы. Директор филиала герр Вальтер — не из идейных побуждений, а по соображениям чисто коммерческого свойства — время от времени оказывал Центру добрые услуги. Когда Сергей, разумеется из Берлина, год назад написал в Шанхай, что он не прочь бы послужить верой и правдой делу процветания германской коммерции на китайской земле, то директор, конечно не без подсказки, любезно ответил, что такое предложение весьма своевременно, так как именно тогда в филиале открылась вакансия — должность разъездного торгового агента, а потому добро пожаловать в Шанхай!..
И вот теперь от директора филиала потребовалась новая и, разумеется, небезвозмездная услуга: устроить Сергея в Харбине на родственном предприятии — в известной фирме «Кунст и Альбертс».
 
ПРЕЕМНИК КОМАНДОРА
Ноги, натертые грубыми башмаками из яловой кожи, горели. Вот уже третий день бродил Сергей по грязным и пыльным улицам Харбина и в своих хождениях, напоминавших со стороны бесцельное фланирование человека, не занятого никаким делом, старался не слишком отдаляться от набережной Сунгари — на этот счет у него имелись вполне конкретные соображения.
На улицах было пустынно. На широкой булыжной мостовой, покато спускающейся к реке, лежали тени от бревенчатых, большей частью пятистенных домов с высокими глухими заборами, за которые не проникнешь, пока на лай гремящего цепью дворового пса не выйдет хозяин и не отопрет калитку, откинув крюк и оттянув железный засов. Если на секунду забыться, можно вообразить, что ты не в Харбине, а в Хабаровске, Благовещенске или вообще где-нибудь в самом сердце Сибири.
Не оглядываясь по сторонам, Сергей пересек набережную и со скучающим видом облокотился на низкий парапет. Река, разделяющая город надвое, бесшумно катила свои маслянистые воды. Маленький паровой буксир, жирно дымя и вздымая мутную воду неутомимыми плицами, волок за собой нескладную пузатую баржу. Буксир выбивался из сил, но — хотя и крайне медленно — приближался, преодолевая течение, к Сунгарийскому железнодорожному мосту.
«Колосс на каменных быках», — с уважением подумал Сергей, глядя на монументальную громадину, составленную из переплетений железа, ажурной узорчатостью резко выделяющуюся на фоне неба.
Вдалеке чернели едва приметные контуры сопок.
На сопках маньчжурских
Спит много русских —
Это герои спят... —
зазвучали у него в памяти слова старинного вальса, и почудилось вдруг, будто он слышит голос Марты.
Плачет, плачет мать-старушка,
Плачет молодая жена... —
тихо-тихо пела Марта и подыгрывала себе на пианино, легко касаясь тонкими пальцами клавиш. Перед глазами мимолетным фрагментом возник на миг профиль жены, нежная кожа виска, белокурый завиток локона... И снова — река и чернеющий над ней мост. Реальность сегодняшнего дня. Унылая, чужая, опасная.
Сергей невольно поежился. Вдруг если и с ним стрясется непоправимое? Марта не скоро узнает, какими судьбами занесло ее мужа летом 1938 года под это подпертое дикими сопками, обманчиво-мирное маньчжурское небо, на берег далекой желтой реки с грязными, размытыми берегами. Марта убеждена, что он работает радистом на полярной станции где-то по соседству с Тикси. Оттуда, из края северных сияний, которых он и в глаза не видел, к Марте, регулярно, раз в две недели, приходят его радиограммы.
Инструкция Центра гласила: выходить на набережную через три четверти часа на десять минут. По нечетным дням — с тринадцати до шестнадцати, по четным — с четырнадцати до семнадцати ноль-ноль. Просто выходить — и точка. Регулярно, изо дня в день, в течение недели.
Число было четное, время приближалось к семнадцати, и десятая минута истекала. Все формальности были скрупулезно соблюдены.
Сергей еще раз окинул беглым взглядом набережную, переместил из одного угла губ в другой сигарету и, легонько подбрасывая на ладони никелированную зажигалку, двинулся в сторону бульвара, который выводил на привокзальную площадь. Вокруг нее раскинулся новый город.
На подходе к бульвару к нему привязался замурзанный китайчонок — маленький оборвыш с забавной косичкой, перетянутой на затылке цветной тесемкой.
— Шанго, господин! — теребил он Сергея за рукав. — Деньга давай: папу-маму хунхузы убили! — клянчил с подвыванием и жалобно шмыгал носом.
То, что китайчонок обратился к нему по-русски, вовсе не удивило и уж, конечно, нисколько не насторожило Сергея.
Выросший на месте жалкого китайского поселка, Харбин своим расцветом был обязан строительству Китайско-Восточной железной дороги, и большая русская колония, сложившаяся в этом маньчжурском городе еще на исходе прошлого века, увеличивалась год от года за счет машинистов, кочегаров, рабочих депо, инженеров-путейцев, чиновников, торговцев, офицеров все разрастающегося гарнизона, а также за счет шулеров, проституток и авантюристов всех мастей и калибров. После революции в Харбине осело великое множество выбитых из Советской России белогвардейцев и белоказаков с чадами и домочадцами.
Так что русская речь здесь была столь же обиходной, как английская в Гонконге или французская в Сайгоне...
Сергей сунул руку в карман.
«Мелочь — не деньги, зато широкий жест — не мелочь», — вспомнил он любимую присказку герра Вальтера, своего шанхайского благодетеля, и уже хотел было осчастливить китайчонка парой маньчжурских гоби, но, обернувшись, увидел только верткую спину и быстро мелькающие пятки улепетывающего попрошайки.
Сергей настороженно встрепенулся и в тот же миг узрел: по мостовой, стремительно приближаясь, катил по направлению к бульвару желтый мотоцикл с коляской.
«Служба безопасности движения», — определил Сергей и, успокоившись, сделал шаг к бровке тротуара с видом человека, который замешкался при переходе через дорогу и теперь уважительно пережидает, покуда не проедет патрульный. То ли благосклонно восприняв оказанный ему знак внимания, то ли имея какие-либо собственные соображения, полицейский притормозил напротив Сергея и, мельком взглянув на него, приподнял руку в перчатке в жесте некоего приветствия, одновременно означавшем — «проходи».
Коротко кивнув в ответ, Сергей пересек мостовую, дошел до угла и свернул в первую попавшуюся улочку.
 
«ДРАКОН СУМЕЛ УСТАНОВИТЬ...»
Через открытую форточку в кабинет веяло озоном и влагой только что угомонившейся грозы. На письменном столе начальника разведуправления громоздились разноцветные папки и кипы бумаг, а за столом, оперев подбородок на длинные, крепко сцепленные пальцы, сидел хозяин просторного кабинета — сухой, с аскетически впалыми щеками человек. Светлые, зачесанные назад волосы с уже различимой сединой, резкие морщины. Рубиновая эмаль ромбиков на петлицах.