Горе от ума (с илл.)

 
 
Хлёстова
 
Отцы мои, уж кто в уме расстроен,
 
Так всё равно, от книг ли, от питья ль;
 
А Чацкого мне жаль.
 
По-христиански так; он жалости достоин,
 
Был острый человек, имел душ сотни три.
 
 
 
 
Фамусов
 
Четыре.
 
 
 
 
Хлёстова
 
Три, сударь.
 
 
 
 
Фамусов
 
Четыреста.
 
 
 
 
Хлёстова
 
Нет! триста.
 
 
 
 
Фамусов
 
В моём календаре…
 
 
 
 
Хлёстова
 
Всё врут календари.
 
 
 
 
Фамусов
 
Как раз четыреста, ох! спорить голосиста!
 
 
 
 
Хлёстова
 
Нет! триста! — уж чужих имений мне не знать!
 
 
 
 
Фамусов
 
Четыреста, прошу понять.
 
 
 
 
Хлёстова
 
Нет! триста, триста, триста.
 
 
  
Явление 22
 
 
Те же все и Чацкий.
 
 
 
Наталья Дмитриевна
 
Вот он.
 
 
 
 
Графиня-внучка
 
Шш!
 
 
 
 
Все
 
Шш!
 
 
 
(Пятятся от него в противную сторону.)
 
 
 
 
Хлёстова
 
Ну как с безумных глаз
 
Затеет драться он, потребует к разделке!
 
 
 
 
Фамусов
 
О господи! помилуй грешных нас!
 
 
 
(Опасливо.)
 
 
 
Любезнейший! Ты не в своей тарелке.
 
С дороги нужен сон. Дай пульс. Ты нездоров.
 
 
 
 
Чацкий
 
Да, мочи нет: мильон терзаний
 
Груди от дружеских тисков,
 
Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,
 
А пуще голове от всяких пустяков.
 
 
 
(Подходит к Софье.)
 
 
 
Душа здесь у меня каким-то горем сжата,
 
И в многолюдстве я потерян, сам не свой.
 
Нет! недоволен я Москвой.
 
 
 
 
Хлёстова
 
Москва, вишь, виновата.
 
 
 
 
Фамусов
 
Подальше от него.
 
 
 
(Делает знаки Софии.)
 
 
 
Гм, Софья! — Не глядит!
 
 
 
 
София
 
(Чацкому)
 
 
 
Скажите, что вас так гневит?
 
 
 
 
Чацкий
 
В той комнате незначащая встреча:
 
Французик из Бордо, надсаживая грудь,
 
Собрал вокруг себя род веча
 
И сказывал, как снаряжался в путь
 
В Россию, к варварам, со страхом и слезами;
 
Приехал — и нашёл, что ласкам нет конца;
 
Ни звука русского, ни русского лица
 
Не встретил: будто бы в отечестве, с друзьями;
 
Своя провинция. Посмотришь, вечерком
 
Он чувствует себя здесь маленьким царьком;
 
Такой же толк у дам, такие же наряды…
 
Он рад, но мы не рады.
 
Умолк, и тут со всех сторон
 
Тоска, и оханье, и стон.
 
Ах! Франция! Нет в мире лучше края! —
 
Решили две княжны, сестрицы, повторяя
 
Урок, который им из детства натвержен.
 
Куда деваться от княжен!
 
Я одаль воссылал желанья
 
Смиренные, однако вслух,
 
Чтоб истребил господь нечистый этот дух
 
Пустого, рабского, слепого подражанья;
 
Чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой,
 
Кто мог бы словом и примером
 
Нас удержать, как крепкою возжой,
 
От жалкой тошноты по стороне чужой.
 
Пускай меня отъявят старовером,
 
Но хуже для меня наш Север во́ сто крат
 
С тех пор, как отдал всё в обмен на новый лад —
 
И нравы, и язык, и старину святую,
 
И величавую одежду на другую
 
По шутовскому образцу:
 
Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,
 
Рассудку вопреки, наперекор стихиям;
 
Движенья связаны, и не краса лицу;
 
Смешные, бритые, седые подбородки!
 
Как платья, волосы, так и умы коротки!..
 
Ах! если рождены мы всё перенимать,
 
Хоть у китайцев бы нам несколько занять
 
Премудрого у них незнанья иноземцев.
 
Воскреснем ли когда от чужевластья мод?
 
Чтоб умный, бодрый наш народ
 
Хотя по языку нас не считал за немцев.
 
«Как европейское поставить в параллель
 
С национальным — странно что-то!
 
Ну как перевести мадам и мадмуазель?
 
Ужли сударыня!!» — забормотал мне кто-то…
 
Вообразите, тут у всех
 
На мой же счёт поднялся смех.
 
«Сударыня! ха! ха! ха! ха! прекрасно!
 
Сударыня! ха! ха! ха! ха! ужасно!!» —
 
Я, рассердясь и жизнь кляня,
 
Готовил им ответ громовый;
 
Но все оставили меня. —
 
Вот случай вам со мною, он не новый;
 
Москва и Петербург — во всей России то,
 
Что человек из города Бордо,
 
Лишь рот открыл, имеет счастье
 
Во всех княжен вселять участье;
 
И в Петербурге и в Москве,
 
Кто недруг выписных лиц, вычур, слов кудрявых,
 
В чьей, по несчастью, голове
 
Пять, шесть найдётся мыслей здравых
 
И он осмелится их гласно объявлять, —
 
Глядь…