Еврейские литературные сказки

  
 
 
 
МОЙШЕ БРОДЕРЗОН
 
Баба Яхна
 
 
Перевод А. Глебовской
 
 
 
В небе полная луна,
 
И слышна лишь тишина,
 
Ночь все небо засинила,
 
Это час нечистой силы.
 
 
 
Из горбатой из избушки
 
Вылезает мышь-норушка,
 
Воздух втягивает мышь,
 
Тишь вокруг, ночная тишь.
 
 
 
Тишь вокруг все тише, тише,
 
А луна все выше, выше,
 
Мышка шмыг обратно в дом
 
И хозяйке бьет челом.
 
 
 
Бьет поклоны раз за разом
 
И сверкает острым глазом:
 
«Для нечистых сил, для нас
 
Настает урочный час».
 
 
 
Черный ворон, цвета ночи,
 
В комнате кружа, клекочет:
 
«Наступает время тьмы,
 
Ночь черна, черны и мы».
 
 
 
Кот усатый, черноухий
 
Боком ластится к старухе,
 
Поднимает хвост трубой,
 
Выгибается дугой.
 
 
 
Вдруг с кровати одеяла
 
Точно ветром посдувало,
 
Покряхтев, поохав, вот
 
Бабка наконец встает.
 
 
 
Лезет в ступу, по дороге
 
Чуть не покалечив ноги,
 
Ступа из избушки прочь
 
Сразу вылетает в ночь.
 
 
 
Прилетают птицы стаей,
 
Бабу Яхну окружают,
 
И под птичий крик шальной
 
Ступа мчит сквозь мрак ночной,
 
 
 
Сквозь пронзительные крики,
 
Сквозь мельканье крыльев диких,
 
Сквозь огонь, сквозь шум и гам,
 
Сквозь волшебный тарарам.
 
 
 
Прилетают птицы стаей,
 
Бабу Яхну окружают,
 
И сквозь громкий птичий грай
 
Мчит она в далекий край.
 
 
 
Громок гомон бесноватый,
 
Глаз блестит подслеповатый,
 
Длинный нос висит крючком,
 
Ливень льет, грохочет гром.
 
 
 
Гром грохочет, эхо вторит,
 
Баба в небе ступу шпорит,
 
И прядает ступа ввысь,
 
Где все тучи собрались.
 
 
 
Вверх несется ступа рысью,
 
В глубину небесной выси,
 
Видно, что не гладок лёт:
 
И толкает, и трясет.
 
 
 
В этой тряске да болтанке
 
Ступа — точно в лихоманке,
 
Ту, что в ней, трясет стократ
 
С головы до самых пят.
 
 
 
Бабу молния пронзает,
 
Баба в облаках витает,
 
Пышет серою она,
 
Раскалившись докрасна.
 
 
 
К молнии старуха скоро
 
С бессловесным разговором
 
Приступает; а потом
 
Речь их прерывает гром.
 
 
 
Гром все громче громыхает,
 
Баба небо подметает —
 
Грязь метет с небесных круч,
 
Поднимая вихрь из туч,
 
 
 
Поднимая вихрь и бучу,
 
Наметая тучи в кучу
 
И сбивая в серый ком,
 
Всё на небе кувырком!
 
 
 
Баба небо подметает,
 
Осень в гости зазывает,
 
Желтый нацепив покров,
 
Доит тучи, как коров.
 
 
 
Доит дождик над полями,
 
Над полями, надломами,
 
На жнивьё и на покос,
 
Бормоча себе под нос,
 
 
 
Заклиная дождь осенний,
 
Насылая стужу в сени,
 
Хмарь и холод за окном
 
И болезни в каждый дом.
 
 
 
Отмеряя холод мерой,
 
Вяжет небу саван серый,
 
И бормочет всё она
 
От зари и дотемна,
 
 
 
От зари до темной ночи;
 
Дни становятся короче,
 
И от стужи обмерев,
 
Листья падают с дерев.
 
 
 
Тучи небо голубое
 
Застилают толстым слоем,
 
Дождь холодный льет из них,
 
Пробирает бабу чих.
 
 
 
Наконец, покончив с делом,
 
Потрудясь душой и телом,
 
Баба с холода долой
 
Отправляется домой,
 
 
 
В домик свой на курьих ножках.
 
Пляшет мышка у окошка,
 
Писком оглашает дом,
 
То-то радость нынче в нем!
 
 
 
Рад и ворон, рад и котик,
 
Что настал конец работе,
 
Вот так новость, вот дела,
 
Наша бабушка пришла!
 
 
 
Собирают угощенье:
 
Жирный гусь, пирог, варенье,
 
Бабушку ведут в кровать,
 
К ней садятся пировать.
 
 
 
Порешив с делами всеми,
 
Коротают дальше время:
 
Карт колоду достают,
 
И тасуют, и сдают.
 
 
 
И за кружкой молочка
 
Всё играют в дурачка
 
С Бабой Яхною в избушке
 
Ворон, кот и мышь-норушка.
 
 
  
Пивоваренка
 
 
Перевод В. Шубинского
 
 
 
Стоял домишко старенький,
 
Была в нем пивоваренка —
 
Домок в одно окно,
 
Не чиненный давно.
 
 
 
Старик-смотритель много зим
 
Здесь обитал — и дочка с ним.
 
Он домик сторожил —
 
Да сам же в нем и жил.
 
 
 
А дочь была певуньей,
 
Плясуньей да игруньей,
 
И оживляла дом
 
Задорным голоском.
 
 
 
Но для кого ей петь, кому?
 
Живет паук у них в дому —
 
Но, в думу погружен,
 
Молчит все время он.
 
 
 
Кровати две, да две хромых
 
Скамейки в комнатке у них.
 
Молчат они сам-друг —
 
И никого вокруг.
 
 
 
Четыре стенки с крышею,
 
Над ними понависшею —
 
Такой вот жалкий дом,
 
И жизнь такая в нем.
 
 
 
Под крышей той соломенной
 
По-над стрехой надломленной,
 
Был тесный чердачок,
 
Закрытый на крючок —
 
 
 
А там, врасплох захваченный,
 
Той дочкой одураченный,
 
Чертенок тосковал
 
И недоумевал:
 
 
 
Зачем он здесь да почему?
 
Все было невдомек ему.
 
Ведь он уж год почти
 
Сидел здесь взаперти.
 
 
 
Он звался Забывалкою,
 
И жизнью жил он жалкою:
 
Зевал он, чуть живой,
 
Качал он головой.
 
 
 
В пустом бочонке он сидел,
 
Без развлечений и без дел.
 
Дверь заперта на крюк,
 
И — никого вокруг.
 
 
 
Чертенок тот, шутенок тот,
 
Пузатый постреленок тот
 
Сидел так много дней
 
И стал еще жирней.
 
 
 
— Иди сюда, мой сладенький,
 
Кис-кис, кис-кис, мой гладенький!
 
Девчонка подойдет,
 
Чертенка позовет.
 
 
 
И на руки его берет,
 
И сразу смех ее берет,
 
И с ним одним она
 
Играет допоздна…
 
 
 
Отец везет по вечерам
 
Пивные бочки по дворам,
 
И думает о ней,
 
О доченьке своей.
 
 
 
И вдруг берет его испуг,
 
Тоска накатывает вдруг,
 
Измотан, утомлен,
 
Себя пытает он:
 
 
 
Что с дочкой его станется,
 
Когда одна останется,
 
Как в рост она пойдет,
 
А век его пройдет?
 
 
 
Как на дрожжах, растет она,
 
Красивей что ни год она —
 
В пивном котле она
 
Из пены рождена!
 
 
 
Пустые бочки тарахтят,
 
И, свету Божьему не рад,
 
В тоске невесть куда
 
Он едет, вот беда!
 
 
 
В кривом каком-то тупичке
 
Остановился он в тоске.
 
И там стоит, застыв,
 
От горя еле жив.
 
 
 
Но — пиво уж распродано,
 
Пора домой, пора давно.
 
И, мрачного мрачней,
 
Спешит он к дочке, к ней,
 
 
 
Домой, в домишко старенький,
 
В родную пивоваренку —
 
Домок в одно окно,
 
Не чиненный давно.
 
 
 
Усталый, измочаленный,
 
Хрипя уже отчаянно:
 
«Что будет с ней потом?»
 
Вошел к себе он в дом.
 
 
 
И — ни словечка сверх того,
 
И — ни прибавить ничего.
 
Мокры его глаза,
 
И в бороде слеза.
 
 
 
И голову повесил он,
 
Раздавлен и опустошен…
 
Лишь дочка старика
 
Развеселит слегка.
 
 
 
Она с улыбкой нежною
 
Затянет речь неспешную,
 
И за руку возьмет,
 
И скажет — «Ну-ка, вот…»
 
 
 
И — вверх, к стрехе надолмленной
 
Под крышею соломенной,
 
На тесный чердачок,
 
И, отперев крючок —
 
 
 
К тому бочонку, где сидел
 
Без развлечений и без дел
 
Чертенок-карапуз,
 
Рогат и толстопуз.
 
 
 
«Спускайся, толстопузенький,
 
По лесенке по узенькой.
 
Посмотрим-ка сейчас,
 
Чем ты потешишь нас!»
 
 
 
И в комнатушку с чердака
 
Слетел испуганный слегка
 
Чертенок-сосунок —
 
Да чуть не сбил их с ног!
 
 
 
И на полу пустился в пляс,
 
Как маленький волчок, вертясь,
 
Запрыгал он, шальной,
 
На ножке на одной!
 
 
 
Как будто мальчик-баловник,
 
Он кажет розовый язык,
 
И жару поддает,
 
И на руки встает,
 
 
 
И так вертится озорно,
 
Что уж в глазах у них темно,
 
И пятками блестит,
 
И склянкой тарахтит,
 
 
 
И в грудь стучит он кулачком,
 
И то поет он тенорком,
 
То кашлянет, чихнет,
 
То глазиком моргнет.
 
 
 
И так смешно резвился он,
 
Топтался он, кружился он,
 
Что тут пошел весь дом
 
От смеха ходуном.
 
 
 
Берет отца и дочку смех,
 
Паук танцует возле стрех,
 
И паутинки сеть
 
Вдруг начала блестеть,
 
 
 
И так домишко старенький,
 
Домишко-пивоваренка,
 
Домок в одно окно
 
Не хохотал давно,
 
 
 
Не хохотал так много зим
 
Старик-отец (и дочка с ним),
 
Что домик сторожил
 
И сам же в нем и жил.
 
 
 
С поры, рассказывают, той,
 
Как бы волшебною чертой
 
От грусти отделен
 
Их дом со всех сторон.
 
 
 
Ведь Забывалка в доме том
 
В бочонке все живет пустом,
 
И будет жить, пока…
 
До первого снежка!