Время Лохов (СИ)

Я понимал, хотя Анна Павловна лет на пятнадцать меня и старше, но ей всего сорок пять (или чуть больше), вкуса к мужикам она еще не потеряла, а тут под боком сосед, молодой, уже, можно сказать, не обремененный, да и свой, как говорится, в доску - что его может сдерживать?
- Не знаю, Павловна, - я, как мог, сопротивлялся действию градусов. Не отталкивал соседку, но и не проявлял инициативы. Под действием хмеля я в чертах ее лица нет-нет, да и находил черты некогда влюбленной в меня Елены: глаза, брови, губы… Но это все же была не Елена, а ее мать. Кокетничала со мной, льнула ко мне. Я каждой частицей своего тела ощущал ее желание, но вместе с тем понимал, что совсем не хочу этого сближения, душа моя к ней не лежит. Да и, в конце концов, я вовсе не Казанова, всегда готовый ублажать и молодость, и старость…
- Павловна, - с трудом шевеля языком, произнес я, - не соблазняйте меня, пожалуйста.
Мне не хотелось расстраивать искреннюю и добрую ко мне женщину.
- Я не готов, не обижайтесь, может, как-нибудь в другой раз?
Павловна выпустила меня из объятий, но блеск в ее глазах не потускнел.
- Уверен? Может, все-таки чуть позже я зайду?
- Павловна! - протянул я умоляюще.
- Ладно, ладно, больше не пристаю, - хихикнула, сощурив глаза, Анна Павловна и наконец оставила меня в покое. - Если захочешь продолжения, приходи, наши двери, сам знаешь, для тебя всегда открыты.
Анна Павловна не лгала: наши двери тоже оставались для семьи Бурылевых открытыми, мы строго следили лишь за тем, чтобы всегда закрытой была только общая дверь тамбура. Держать ли теперь мне свою дверь открытой - большой вопрос. Может, проще переспать с Павловной и остудить? Вряд ли она успокоится. Жить одному с ней по-соседству - что курить, сидя на пороховой бочке. Сегодня Павловна вроде отстала, но что завтра будет?
 6 
Утро встретило меня ярким морозным солнцем. Окна на ночь я не зашторил, поэтому свет весело играл в каждом дальнем уголке спальни, поднимая настроение. Батареи тоже хорошо прогрелись, так что сегодня я мог даже слегка откинуть теплое ватное одеяло и еще немного понежиться - спешить было некуда, у меня вся жизнь впереди.
Какая это благодать: не следить за временем! Я всегда мечтал вставать с постели, когда хочется встать, есть, когда проголодаешься, ложиться спать, когда слипаются глаза. Эта возможность - одна из граней свободы, одна из сторон счастья. Сегодняшнее утро доказывало мне, что счастье существует, люди порой просто не замечают его, в повседневной суете оно ускользает от их взора, а может даже, нарочно прячется. Перефразируя другое высказывание: счастье не терпит суеты.
Я протянул руку за книжкой. В коем-то веке начитаюсь досыта. Как в отрочестве, когда интересный четырехсотстраничный роман я мог взапой прочитать за неполный день. Пообедать я мог сходить к родителям. Они только обрадуются - я не был у них больше недели. Заодно и воды наберу - в наш дом воду не давали уже дня три. В соседней девятиэтажке насосы вообще полетели, все бегают с ведрами в частный сектор, что неподалеку, там еще сохранились уличные колонки. Но у родителей вода с другой ветки и она вкуснее. Когда вода была по выходным, мы с Лидой набирали все емкости, даже ванну, чтобы сливать в туалете. Дожились, можно сказать. Когда еще жила бабушка, в доме вода лилась рекой и была даже горячая. Мама всегда водила меня маленького на выходные к бабушке: постирать мелкие вещи, меня помыть и самой выкупаться (отцу было проще: он мылся на заводе). В перестройку подачу воды сократили до двух дней в неделю и то утром, и они стали регулярно запасаться водой и мыться, грея воду на газу. Спасибо, хоть газ еще не отключили и электричество (лифт, правда, почил вместе с Союзом, старики с верхних этажей стали обмениваться квартирами с молодежью с нижних, а то и просто съезжать с насиженных мест - ни сил, ни здоровья в старости не хватит день-деньской пешком опускаться и подниматься на седьмой или девятый этаж). Мы жили на пятом, пару ведер воды еще могли поднять.
Насытившись чтением, я поднялся, прибрал кровать, умылся, побрился. Состояние духа было как никогда приподнятое. Я ничуть не расстроен случившимся. Значит, так угодно судьбе. Во что еще верить в эпоху передряг (я чуть не подумал “перемен”, но “передряг”, нашел, будет точнее)?
Я оделся, взял ведро и, закрыв за собой дверь квартиры, неторопливо спустился вниз.
Было не ниже пяти мороза, не порошило, на почерневших ветвях кое-где сидели стайки воробьев, оглушительно трещали; по-соседству желтопузые синицы склевывали остатки рябины, в детском саду галдела детвора, во дворах носились с санками, играли в снежки.
Мать радостно дотянулась до моей щеки, поцеловала.
- Разувайся, я уже разогрела.
Отец сидел на кухне, тоже мне обрадовался, крепко пожал руку. Он никогда не скрывал, как сильно любит меня. За то, что я мог постоять за себя и никому не давал в обиду, что сызмальства был пытлив и способен к наукам, что смог поступить в институт, успешно закончить его, не испугался военной службы, не ударил лицом в грязь и на гражданке.
Мой отец всю жизнь проработал рабочим на заводе, окончил только среднюю школу, и я для него, как мне казалось, стал воплощением собственной неосуществленной мечты подняться выше всего, что его окружало, работать головой, а не руками, хотя и тех, кто умел работать руками профессионально, тоже уважал (отцовское преклонение перед мастерством передалось и мне). И именно отец первым обучил меня держать в руке топор, строгать рубанком, орудовать стамеской, класть кирпич, не бояться никакой черновой работы.
Мать налила борща и мне. Я обожал мамин борщ, всегда уписывал его за обе щеки, она любила колдовать над блюдами. Я перенял от нее эту любовь. Нет большего удовольствия, чем колдовать на кухне. Готовя, я словно становился алхимиком, превращающим металлы в золото.
Отец быстро вычерпал свою тарелку, я никогда за едой не спешил, но может, у отца сказывалось тяжелое послевоенное детство: он у нас из детдомовских, родни не знал, но не опаскудился, сволочью не вырос, к людям ни доверия, ни уважения не потерял, за это я его тоже уважал.
Отец был добр и отзывчив, многое умел, особенно по строительной части. Не отказывался помочь ни знакомым, ни соседям, если те строили гараж или летнюю кухню, незатейливый летний душ или забор. Удачлив был в картах. В карточного “козла” мужики старались все время переманить его на свою сторону, особенно когда делились на пары: два на два. Ему масть шла, но он не терял головы, наслаждался самой игрой. В этом я был весь в него, только более горяч. И без разницы во что: шашки, шахматы, карты или нарды, спортивные игры - везде свои изюминки, выигрышные ходы, хитрые комбинации. Магия игровых законов, высшая математика азарта. Только вовремя остановиться, не дать себе переступить грань, за которой разумный азарт превращается в безумие, особенно, когда играешь на деньги. Тут я частенько себя урезонивал - в студенческие времена за ночь в преферанс можно было просадить не одну стипендию; в таких случаях я включал все свои потенциальные возможности и покидал стол если не с прибылью, то не в накладе.
Отец примостился возле угольной печи, раскрыл горящую топку, закурил, не отводя глаз от пламени (отец навсегда таким мне и запомнился: глядящим в топку печи и ярко освещенным заревом пылающих углей). В двухэтажном родительском доме из восьми квартир некоторые, несмотря на подведенное центральное отопление, угольные печи не разобрали. В нашем небольшом шахтерском городке уголь был не так дорог, а город топил порой не ахти как, в тридцатиградусные морозы угольная печь выручала, дополнительно прогревая остальные комнаты. Зимой, экономя электричество (газовые плиты поставили гораздо позже), на ней также готовили.
- Второе будешь? - спросила мама.
- Нет, спасибо.
- У тебя там есть хоть, что кушать?
- Не волнуйся, чего-нибудь приготовлю. Вчера картошку жарил, завтра с утра сварю супа, так что в обед не ждите.