Земля Мишки Дёмина. Крайняя точка (Повести)
— Хватит! — положил руку на Сашкину стопку Тимофей Никифорович и кивнул на Кольку: не довольно ли?
Но Геннадий Михайлович расхохотался:
— Экий ты осторожный, Тимофей Никифорович: человек первое крещение принимает.
Кольке показалось, что Геннадий Михайлович, поднимая тост за тайгу, говорит как-то не так, в голосе его звучит какая-то насмешка. Но сильная рука крепко обняла Кольку, а серые глаза смотрели с вызовом в самую душу… И неважно, что Сашка не пьет. Вот Геннадий Михайлович смелый охотник, превосходный человек, ласковый и приветливый. Он сразу полюбил и оценил Кольку. Сейчас они друзья навеки!
Кольку охватило бесшабашное веселье. Комната, стол, лица приятно покачивались перед глазами.
Геннадий Михайлович взял гитару. Сильным, чистым баритоном запел:
Ах, вагон мой,Без кондуктора,А я девчонкаИз Ялутора!Ах, шарабан мой.Американка,А я девчонка —Шарлатанка!Он слегка покачивал головой в такт незнакомой Кольке песне, поводил плечами.
— Браво! О-чень хорошо! — восторженно заорал Колька и полез целоваться к Геннадию Михайловичу.
— Хорошо, говоришь? — усмехнулся Геннадий Михайлович, отстраняя, от себя Кольку. — Хорошо? Тогда спляши…
Колька, сроду не плясавший, принялся выделывать заплетающимися ногами замысловатые кренделя. Топал, опрокидывал стулья и выкрикивал, подпевая Геннадию Михайловичу:
Ах, шарабан мой,Американка,А я девчонка —Шарлатанка!— Гуляем, ребята! — тонко и жиденько хохотал Тимофей Никифорович.
Когда Колька добрался до стула, Геннадий Михайлович предложил выпить за «настоящих хозяев тайги». Он чокнулся с Тимофеем Никифоровичем.
— Э-эх, хозяева! — задумчиво и зло произнес старик. — Много хозяев объявилось. Закром общий. Берешь — да оглядываешься, изворачиваешься, ровно червяк. Настигнут — по шее угодило. Вот и вся корысть.
Однако зря ты это, — мотнул он пегой бородой в сторону Кольки. — Ты-то уедешь. А мне здесь жить…
— Зло взяло, Никифорыч. Поблизости работать сейчас и думать нечего. Опасно. Боюсь, сорвались нынче все планы.
До Кольки не доходил смысл разговора, но все сидящие за столом были ему по сердцу, и он чувствовал себя равным среди равных: охотником, хозяином тайги…
— Ура! — закричал Колька.
— Уймись, парень! — сердито осадил его хозяин, словно Колька был в чем-то виноват перед ним. — Сиди, покуда сидишь!
Тимофей Никифорович утратил недавнюю любезность. Даже Геннадий Михайлович и тот перестал замечать Кольку, перестал его хвалить и похлопывать по плечу.
Взрослые тихо разговаривали, близко придвинувшись друг к другу. Сашка тоже отвернулся от Кольки и внимательно прислушивался к словам отца и Геннадия Михайловича.
Кольке стало тоскливо. Как будто он здесь лишний, никому не нужный. Никто с ним не разговаривал, никто с ним не чокался.
«Быть может, что-то не так сделал, — мелькнуло в голове. — Надо объясниться…»
Он поднял тяжелое, непослушное тело, намереваясь пододвинуться к Геннадию Михайловичу и объяснить, что он не хотел ничего дурного.
С грохотом и звоном полетели бутылки, стаканы, тарелки. Поползла скатерть: ее плетеная бахрома зацепилась за пуговицу Колькиной куртки.
— Окосел щенок. Уберите его, — равнодушно сказал Геннадий Михайлович.
От серых глаз веяло холодом, и они не выражали ни тревоги, ни удивления.
Кольку схватили за руки, уговаривали. Потом Сашка вывел его на улицу, в чем-то убеждал. А Колька не подчинялся, отталкивал Сашку, лез драться, рвался обратно. Ему надо было объясниться: он ничего дурного не хотел… Сашка исчез. Мелькнуло коричневое платье. Мелькнули испуганные голубые глаза. Звучали чьи-то голоса… Но первое, что Колька ясно услышал, был его собственный стон, а затем дедушкин голос.
— Два пальца в рот. Глубже! — сердито басил Филимон Митрофанович.
Колька стонал, содрогался от тошноты.
— Не могу. Плохо мне, — жаловался он.
— Не рассуждай! Делай, что говорят, — приказывал дед.
Кольке становилось легче. Прояснялось сознание.
— Испей брусничного соку. Полегчает… — Бабушка Дуня поила его из кружки кислой водой и ворчала: — Вот я пойду к Кочкиным! Приехал к вам гость — гуляйте! А то напоили парнишку, ироды…
— Нечего к Кочкиным ходить, срамиться, — строго остановил ее дед. — Никто насильно не заставлял. Сам не маленький, должон понимать, что делает. На то и голова на плечах.
— Никто меня не заставлял. Я сам, — слабым голосом сказал Колька. Он испугался, как бы бабушка Дуня и впрямь не отправилась к Кочкиным и не устроила скандал. Ведь его никто не обижал. И Геннадий Михайлович был таким добрым и задушевным. А вот он, Колька, так отплатил за доброту, так подвел хозяев!
От дедушкиных осуждающих слов хотелось спрятаться, забиться в щель, хотелось попросить прощения, покаяться. Какой стыд! А если узнает отец?
Но снова подступила сонливость, укачала Кольку, освободила от тошноты и угрызений совести.
Подарок
— Проснулся? Вот и хорошо. А то будить собирались. Умывайся да завтракать иди.
Филимон Митрофанович и бабушка Дуня садились за стол. Дед молчал, и его кустистые брови были насуплены.
Колька боялся на него смотреть. Вот сейчас скажет: «Ошибся я в тебе, друг. Осрамил ты меня. Собирайся, к родителям поедем».
Но бабушка Дуня была ласкова, как всегда. Она даже упрекнула деда:
— Неприветливый ты, Филимон. Нахохлился, ровно сыч. С кем не бывает? Приневолили небось. Душа-то совестливая, отказаться не сумел.
Колька ненавидел себя. «Приневолили»! Да разве это оправдание?
Нетрудно представить огорчение матери. Отец, конечно, скажет: «Ничего себе поколение растет! Строитель будущего!» — и отвернется. А если история дойдет до Славки Патрушева!..
Колька приготовился к самому худшему. Настроение у него было прескверное, к тому же разламывалась от боли голова. Будь что будет! Отправит его дедушка домой — правильно сделает.
Однако дедушка оказался добрее.
— Не егози, Авдотья, сам знаю, что к чему. Послушался тебя, не взял парня на покос. Вот и «порезвился»! К водке приучиться легко. В нашем роду ее не уважали. Я на промысле глотка в рот не беру. И в праздники норму знаю… Николаю тринадцать лет. В его годы я и по хозяйству подсоблял, и на промысел с папашей ходил. Как бы с Николаем ни случилось, а случилось. Начало баловству. Потому пойдет с нами на покос. Научится косой махать — лишним не будет.
Колька готов был расцеловать дедушку Филимона. У него даже голова как будто перестала болеть. Сенокос! Пусть Колька никогда не косил. Неважно. Он приложит все силы, чтобы научиться. Он искупит свой позор!
Старики больше не вспоминали о Колькином проступке. Позавтракали, быстро собрались.
Кольке дали маленькую косу. Он половчее приспособил ее на плече и нес как величайшую ценность, не замечая, что держит с неуклюжестью новичка.
Бабушка Дуня умилилась его виду:
— Этой литовкой Витюшенька приучался косить. Поглядела на Николашу — словно бы Витенька идет. Разве что волосом посветлее был. А так — две капельки одинаковые.
Колька радовался, что бабушка Дуня уводит разговор все дальше от вчерашней истории, и с замиранием сердца наблюдал за дедом. Как-то он?
Нестеровы свернули с дороги на узкую тропинку, проложенную среди елового и березового мелколесья. Древесная поросль, по-видимому, навалилась на когда-то оберегаемую, а теперь брошенную луговину. На узенькую дорожку наступали травы. Над травами горделиво поднимались розовые цветы иван-чая. Цвел белоголовник, и сладко пахло мятой.