Предупреждение путешествующим в тумане
— Неужели я так опростоволосился?
— Вы были просто потрясающи…
Кресла стоят так близко, что наши колени соприкасаются.
Она смотрит на меня настороженно, а я не хочу ее разочаровывать.
В любви у меня никогда не было счастья и вряд ли будет, я уже говорил об этом. Причиной всему слишком крутые повороты и большие скорости, когда женщина не в состоянии удержать руль. Короче, я склонен винить во всем одну автомобильную аварию.
…Это произошло много лет назад, очень далеко отсюда и будто в другой жизни, но не отпускает меня по сей день. Наверное, потому, как говорил один мой знакомый, что там присутствовало нечто большее, чем взаимоотношения.
Мне часто снится то время. И я скулю во сне, будто побитая собака.
…И все же я наклоняюсь к Бессоновой и беру ее за руку. Тонкие пальцы холодны и на миг неподвижны. Потом она пытается выдернуть ладонь.
— Кажется, чайник закипел, — говорит она.
— Ну и черт с ним.
Она делает еще одну попытку вырваться и вдруг отвечает на мое пожатие. Потом она просит сигарету.
Немного удивленный, протягиваю пачку. Нина закуривает, и я вижу, что пальцы у нее дрожат. Затягивается она очень неумело, держа сигарету, словно живое существо.
— У вас отвратительный табак, — Нина стряхнула пепел.
— Просто слишком крепкий. Зато пахнет приятно.
— Да, пахнет приятно, — соглашается она.
Правая рука ее снова на коленях. Я дотрагиваюсь, но теперь она сразу отстраняется.
— Никогда не знаешь, что будет дальше, — произносит женщина.
— Верно, — я кивнул. — Только поначалу об этом не думаешь.
— Мне-то уже пора думать. Бабий век короток.
— Перестаньте, — бросаю я. — Очень пессимистично. На днях я видел, как на улице упал старик. Он не мог встать и полз на четвереньках до стены дома. Когда я помог ему, он вдруг заплакал. «Жизнь прошла, — повторял он, — жизнь прошла…» — Не рассказывайте мне такое никогда, — просит она.
— Хорошо.
— И так тошно, понимаете?
— Кажется, понимаю.
— Что мне делать, а?
— Вы свободны сегодня вечером?
— Это похоже — приглашение на свидание?
— Считайте, что да.
— Вы занятный. Меня никогда не приглашали столь витиевато. — она улыбнулась. — Что будем делать?
— Там посмотрим.
— Чертовски любопытно. Мне не устоять.
Она закидывает ногу на ногу… Довольно эффектно, особенно когда это делает женщина, которая вам нравится.
* * *С Эдгаром я встретился под полосатым тентом кафе. Увидев меня, он поднялся из-за столика.
Кафе не работало, Эд был там один среди пустынных белых стульев и увядших ромашек в вазочках на столах.
— Прогуляемся, — предложил он.
— Хорошо.
Мы дошли до реки, спустились к набережной и остановились на площадке под мостом. От дождя мы спрятались, но сырость была такая, что уютнее нам не стало. Воздух казался жидким.
— Как-то я чуть не прыгнул с этого моста, — Эдгар задрал голову.
— Была причина? — я столкнул в воду камешек.
— Причина всегда найдется. От этого могут удержать четыре вещи. Жалость к близким, предчувствие перемен, религия и стыд. Все остальные мотивы так или иначе связаны с этими. Меня в тот раз удержало последнее. Как представил — вытаскивают грязного и мокрого.
— А теперь?
— А теперь я замахнулся на интересную проблему — создание искусственной крови. А раз кое-что выгорит — и в этом я уверен, — жалко бросать на полпути.
— Тут вокруг одни пессимисты. Честно говоря, мне это надоело. Если еще кто-нибудь начнет плакаться на жизнь — вдарю по челюсти.
— И загремишь на пятнадцать суток.
— Пусть. Там хотя бы все без комплексов.
— Отсутствие комплексов — тоже комплекс. Но не будем отвлекаться. Когда ты ушел, я кое-что перепроверил, — Эдгар поднял воротник плаща. — В крови присутствует наркотик, но в очень незначительном количестве. Какой именно — установить невозможно — у нас такой аппаратуры нет. Может быть, это и морфин… Но уж слишком его мало для наркомана.
— Почему?
— Как у хронического алкоголика возникают приступы абстиненции, называемой в народе похмельем, так и у морфиниста. Организм уже настолько привыкает, чтобы его травили, что не может без этого. Я примитивно объясняю, для тебя.
— Спасибо.
— Не за что. Если эта девушка была наркоманка, и в ее крови присутствовало столько наркотика, сколько мы обнаружили, вряд ли тебе за несколько часов до этого удалось бы с ней поговорить, тем более танцевать. Ее бы мучили судороги, она бы металась, кричала, ее бы рвало. Удушье, сильнейшее сердцебиение… Настоящая агония.
— У нее было больное сердце.
— …Значит, возможно два варианта, Или Громова не была морфинисткой, или погибла не она.
— Не она? Как же так?
— Главное слово скажет патологоанатом. По истории болезни установить, она ли это, легко.
— Опять глухая стена.
— Ты о чем?
— История болезни Громовой пропала. Я еще вчера это узнал.
— Да? А мне не сказал.
— Что ж теперь делать?
— Тебе? Не знаю. А вот на месте следователя я бы поискал того, второго, в комнате.
Я посмотрел на него подозрительно:
— С чего ты решил, что в комнате был второй?
— У меня была возможность осмотреть труп. На шее след недавнего укола. Наркоманы сюда колют иногда, если на руках вены ни к черту. Можно проделать это, конечно, глядя в зеркало, но — несподручно.
— У нее в квартире нет зеркал.
— Ты там был? — спросил подозрительно Эдгар.
— Нет. Она мне сама сказала. Мол, выбросила все зеркала. Сам понимаешь, в чердаке у нее уже было полно тараканов. Она достаточно долго кололась.
— Значит, ей кто-то сделал этот укол. — Эдгар кивнул.
— Ясное дело.
— Что тебе ясно?
— Этот другой побывал утром у меня в номере. И забрал ампулы. Он знал, что Громова на работу больше не выйдет… Если, конечно, тут не замешан призрак. Но мы ведь материалисты?
* * *В гостиницу я попал только через два часа. Это было неизбежно, и действовал я не из дилетантских соображений утереть нос Сухоручко. Он профессионал, и, как я подозреваю, профессионал опытный. Но у меня есть одно преимущество. Я — частное лицо, и со мной люди могут позволить себе такое, что с представителем закона немыслимо. Это мой козырь, и я должен его использовать, чтобы в дальнейшем моя жизнь была спокойнее. И не столько жизнь, сколько совесть. Но тут, кажется, я повторяюсь.
…Я поднялся на пятый этаж дома, у подъезда которого я вчера расстался с Верой. На лестничной площадке было три двери. Я позвонил в ту квартиру, где, судя по моим подсчетам, ночью светилось окно. Дверь открыла высокая девушка, в джинсах и мужской рубашке, завязанной узлом на животе.
— Я по поводу Веры Громовой, — начал я.
— Но Вера…
— Знаю. Громова погибла. И поэтому мне необходимо поговорить с вами. Есть несколько вопросов, на которые можете ответить только вы. Это очень важно.
Девушка продолжала смотреть на меня недоверчиво, но по глазам я понял, что в ней проснулось любопытство.
— Я затеяла уборку, — нерешительно сказала она. — У меня беспорядок…
— Пусть вас это не волнует. Я буквально на несколько минут.
— Хорошо, — кивнула она, — проходите.
Посреди комнаты стоял пылесос, на стенах — яркие плакаты и две-три черные иконы. Возле дивана — бронзовая пепельница, полная окурков, и большая лысая кукла. Хозяйка плюхнула свой обтянутый джинсами задик на диван и указала мне на стул.
— Вы хорошо знали Громову? — спросил я.
— Только как соседку. Она ведь здесь живет с полгода. А потом, понимаете, она из другого круга… Я учусь в гуманитарном колледже.
— Понимаю. Громова ведь снимала комнату?
— Да, у старухи. Прописана в той квартире одна старуха, но я ее очень редко вижу. Раз в месяц, не чаще. За деньгами, может, приходит. Неопрятная такая старуха и, по-моему, чокнутая. А где она живет де факто, не знаю.
«Де факто» я отнес за счет неоконченного высшего.