Судьбы крутые повороты

— Каким старинным русским женским именем зовут эту куклу?
И какие только имена не посыпались из уст присутствующих: Акулина, Матрена, Варвара, Пелагея, Хавронья… Так продолжалось с минуту. Казалось, весь арсенал имен был исчерпан. И тут, раздвигая плечами стоявших вокруг стремянки гостей бала, сложив в рупор ладони, я крикнул что есть силы:
— Ярославна!
Актриса принялась выискивать меня глазами, и когда я еще громче, замахав рукой, повторил имя куклы, протянула мне руку. Я протиснулся сквозь толпу студентов и получил куклу. Так я стал героем бала. «Если бы могла меня увидеть дворничиха тетя Настя, — подумал я. — Она бы или расплакалась от счастья, или разразилась неудержимым смехом».
В третьем часу ночи, в ожидании приезда новой группы артистов Москонцерта, зрительный зал был опять полон. Многие уже утомились от танцев. И вдруг… В зале воцарилась тишина. Из-за ниспадающих с потолка бархатных полотен вышли три высоких и стройных, лет двадцати трех — двадцати пяти, офицера. У каждого на груди блистали боевые ордена и медали. Вынырнувший из под занавеса лысый конферансье объявил, что сейчас гвардейские офицеры Первого Белорусского фронта исполнят романс из колымской жизни довоенных лет. Заглянув в бумажку, он назвал их фамилии. Все замерли. Смолкла даже музыка духового оркестра. Старший по званию капитан-артиллерист сел за концертный рояль, и в зал понеслись ритмы энергичной музыки.
Когда я жил в Ельцовке у дяди на окраине Новосибирска, то хорошо знал, что совсем рядом, в насыпных бараках огромного оврага проживали вчерашние зеки и те, кто со дня на день ждали приговора суда по статьям уголовного кодекса. Ворюга на ворюге, мошенник на мошеннике, хулиган на хулигане. Там я и познакомился впервые с образцами тюремного фольклора.
При работе над повестью «Сержант милиции», я, много раз посетивший Таганскую тюрьму, где знакомился с драматическими, а порой и трагическими судьбами ее узников, дотошно выискивал текст услышанного мною в Новосибирске «Колымского романса», пока не встретил одного закоренелого урку-карманника, который мне продиктовал от первого до последнего слова этот шедевр преступного фольклора. В моем архиве хранятся два пожелтевших листка, исписанных в Таганской тюрьме еще в 1953 году.
И вот теперь в зале Московского государственного университета я вновь услышал из уст молодых офицеров знакомые слова:
 
 
Помню, в холодную зимнюю ночку
 
В санках неслись мы втроем,
 
И лишь по бокам фонари одинокие
 
Тусклым горели огнем.
 
В санках у нас под медвежьею шкурой
 
Желтый лежал чемодан,
 
Каждый невольно дрожащей рукою
 
Щупал в кармане наган.
 
Помню, подъехали к зданью знакомому,
 
Вышли мы, молча пошли,
 
Сани с извозчиком быстро отъехали,
 
Снег заметал их следы.
 
Двое подлезли под двери дубовые,
 
Чтобы запор открывать,
 
Третий остался на улице темной,
 
Чтобы сигнал подавать.
 
Помню, как сверла бесшумно и крепко,
 
Будто два шмеля жужжа,
 
Вдруг просверлили четыре отверстия
 
Против стального замка.
 
Помню, как дверца бесшумно открылась,
 
Я не спускал с нее глаз.
 
Ровными пачками деньги советские
 
С полок смотрели на нас…
 
Сумму тогда получил я немалую —
 
Сорок семь тысяч рублей.
 
Дал себе слово покинуть столицу,
 
Выехать в несколько дней.
 
Чудно одетый, с букетом в петлице,
 
В сером английском пальто
 
Ровно в семь тридцать оставил столицу,
 
Даже не глянув в окно.
 
Поезд помчал меня с бешеной скоростью.
 
Утром мы были в Москве,
 
Вечером Харьков блеснул огоньками,
 
Скрылся в загадочной тьме.
 
 
 
Утром мы были на станции маленькой
 
С южным названьем Батум.
 
В этой природе я жил наслаждаючись,
 
Здесь отдыхал от тюрьмы,
 
Здесь на концерте в саду познакомился
 
С чудом земной красоты.
 
Узкие плечи, глаза как орлиные,
 
Чудная прелесть лица.
 
Она отдавалась, она говорила:
 
«На век тебе буду верна».
 
С этой знакомой я месяц возился,
 
Месяц подарки дарил,
 
Платья — пике и чулки в паутиночку,
 
Жемчуг, кораллы дарил.
 
Деньги мои пролетели так скоро,
 
Снова идти воровать,
 
Снова пришлось возвратиться
 
В хмурый и злой Ленинград.
 
Помню, товарищи так же приехали,
 
Взяли на дело с собой,
 
Ночь прогуляли, наутро легавые
 
Нас повязали в пивной.
 
 
Громом аплодисментов, криками «бис», «браво» выражали свой восторг зрители. Зал бушевал, гудел, как обвал в горах, время от времени пронзенный стрелами восторженных восклицаний. Но вот на авансцену вышел конферансье и снова наступила тишина.
— А теперь, дорогие друзья, — выкрикнул он, — наши гости-гвардейцы, студенты заочники филологического факультета, исполнят древнейшую, как мир, магаданскую песню «Мурка».
И снова зал взорвался гулом возгласов и аплодисментов.
Только три куплета знаменитой песни уркаганов успели пропеть офицеры. Раздавшийся у входных дверей сигнал милицейского свистка и дикий крик бегущего между рядами кресел администратора клуба оборвали последние слова:
 
 
Раньше ты носила туфли из торгсина,
 
Шелковый костюмчик «на большой»,
 
А теперь ты носишь рваные галоши,
 
Потому что стала не блатной.
 
 
Гвардейцев, как девятым валом, унесло за бархатные полотнища занавеса.
Но этот эпизод не помешал вновь начаться, уже в пятом часу ночи, танцам под духовой оркестр. Каков же был восторг танцующих, когда они в кружении вальса увидели трех высоких гвардейских офицеров, которым только что бурно аплодировал зрительный зал. Танцевали они легко, улыбки на лицах солнечно светились, казалось, они были самыми счастливыми в этом вихре молодости, бурных чувств и радостей. А как только затихла музыка, гвардейцы откололи очередной номер. Купив у буфетчицы огромную корзину с пирожками, они стали угощать гостей бала — каждому по пирожку. Два лейтенанта навесу держали корзину, а капитан раздавал пирожки. Один вид пирожков и их соблазнительный запах разбудил во мне зверский аппетит. На кителе капитана золотились две полоски шевронов о ранениях. В какой-то миг взгляды наши встретились. Он махнул мне рукой и крикнул: