Низвержение Жар-птицы

смея верить, что еще более жуткого продолжения все-таки не последует. Сотник
стащил с головы шапку и, обернувшись к ним, произнес:
– Оставайтесь с миром... Никто не поставит вас к ответу за кровь, которая
пролилась здесь, новой же не бывать. – Издали вновь раздался вой бешеного пса, и
сотник, прежде чем отдать команду сниматься с лагеря, сказал, кивнув в ту сторону:
– Его убьете сами, если что... Прощайте.
Глава 21.
Вторая клятва
Максим откинул крышку.
Деревни не было; во всяком случае, язык мальчика не повернулся бы назвать этим
словом то, что предстало перед его взором и уцелело лишь благодаря недавнему дождю.
Впрочем, огонь, вероятно, тлеющий где-нибудь под кучами остывающего пепла, еще мог
разгореться и довершить то, что начал. Желание помочь своим семьям и отомстить за
погибшего товарища трансформировалось в другое, и его плоды Максим теперь мог
наблюдать воочию.
Аверя также выбрался из погреба и помог сестре сделать то же самое. Подойдя к
Максиму и коснувшись его плеча, он указал на валявшийся неподалеку обугленный череп
с молочными зубами и произнес:
– Этого ты хотел для нас с Аленкой?
В вопросе не чувствовалось ни злобы, ни насмешки, а только печаль и досада.
Максиму было бы не так горько, если бы Аверя рассердился или даже побил его; прижавшись лбом к обгоревшей стене хлева, откуда скот был или переколот, или угнан, Максим еле слышно выдавил:
– Простите, ребята! Я подумал, что равен Богу. Какой же я дурак!..
– Ладно, не сыри глаза: не всякое лыко в строчку, – помедлив, сказал Аверя. – По
крайней мере, сведали: Жар-птицы в тебе нет. Но ты можешь ее имать. Ты один!..
– Да пропади она пропадом!..
– И мы – пропади? Или иную дорогу знаешь, что мимо плахи ведет? Мы ж против
государева наследника своровали, а руки и ноги секли и за меньшие вины.
– Так что нам теперь делать?
– Выдвигаться к Синим горам! Там она – там ей и овладеешь.
– Как?
– Сама твоей будет...
– И как я найду ее?
– Почуешь. Ты – из иного царства...
– И далеко до этих гор?
Аверя назвал расстояние в верстах, которое Максим сразу же забыл, понял только, что оно значительно.
– Без лошадей, денег и еды...
– Знаю: может, придется побираться да корье жрать заместо хлеба. – Аверя
придвинулся к Максиму и горячо зашептал: – А то бают: был в некоем городе воевода
шибко неправедный, людей к потолку вздергивал по единому наговору, без улик!.. У
одной же вдовы, там же обретавшейся, старший сын к лихим людям подался. Воевода и
говорит ей: коли сочту, что по твоей наводке да с твоего ведома было, суставы тебе так
выверну, что назад не вставишь... Меньшой же брат того, кто сбег, – а годков ему было
помене нашего – пошел во двор к воеводе за мать просить. Воевода велел челядинцам
пропустить его, оглядел затем и изрек: окажу-де ей милость, да только и ты мне окажи.
Походи ко мне ночью, а покуда ходишь, мать твою не трону... И с братом не буду строг, ежели судьбу его мне решать приведется. Сладенек ты, как свежеотжатый мед... Максим, если до такого приспеет в крайности, содеешь? Я ради Аленки бы...
Максим поначалу вздрогнул, но затем глянул на друга и ответил без дрожи в
голосе:
– Я – как ты!.. Только ради вас обоих. И ради Пашки… Ребята, слушайте! Вы не
разузнали, что с ним? Когда на нас напали, я не успел спросить…
Аверя, и без того не слишком веселый, еще больше помрачнел; Аленка же, сидевшая чуть поодаль, побледнела и отвернулась.
– Да не тяните вы! – крикнул Максим, заподозривший неладное. – Что случилось?
Аверя опустил голову, точно съежившись под острым, направленным на него
взглядом, и наконец откликнулся – тихо, словно опасаясь, что кто-то посторонний
услышит:
– Он погиб…
Странного чувства – будто собственного тела больше нет – Максим не испытывал
ни до этого, ни после. Происходившее ничуть не напоминало обморок или хотя бы
помрачение рассудка – Максим все четко видел вокруг себя и четко осознавал, – но его
ноги, видимо, начали подгибаться, так что Аверя предусмотрительно схватил его за
локоть. Однако Максим быстро преодолел секундную слабость и, распрямившись, резко
спросил:
– Это из-за нее, да?
– Помнишь встречу с Евфимием на дороге?
Максим кивнул.
– Его, едва ссадив с корабля, в застенок потащили, а там принялись кости дробить, и его сердце не выдержало… Тем и избегнул казни!.. А пытали Евфимия о хлопчике, который носил чудную одежду, – только не о тебе. Его короткие штаны были синие, а вот
здесь, – Аверя показал чуть выше своей коленки, – занятное клеймо портной вышил –
пять сплетенных белых колец. («Олимпийские шорты Павлика!» – мелькнуло у Максима в
голове). Евфимий приветил того парнишку и загодя молвил ему, чтобы он уходил от
Дормидонтовых истцов, а куда – на север ли, на юг – им не пожелал сказать. За это и
претерпел… Пусть теперь подле Бога о нас