Низвержение Жар-птицы

стоит младшему царевичу.
Как это свойственно всякому слабодушному человеку, Петр искал того, на кого мог
возложить ответственность за свою неустроенную жизнь. Теперь подходящий объект
находился рядом, на расстоянии шести локтей, и Петр был бесконечно счастлив и оттого, что было кого ненавидеть, и оттого, что предоставлялся шанс утолить свою ненависть. Он
только боялся, что выражение злобной радости, предательски мелькнувшее где-нибудь в
уголке рта, испортит уже почти законченное дело.
«Посаженные на кол страдают день, много – два, – думал Петр, не сводя глаз с
Василия. – Я ж из-за тебя мучаюсь не один десяток лет. Теперь я с тобою посчитаюсь и за
синяки, коими ты меня в младенчестве награждал, и за баню ту последнюю. Ты еще не
ведаешь, брат, что я для тебя сготовил!»
Запустив руку в короб, Петр извлек оттуда что-то плотно завернутое, как в
некоторых семьях принято упаковывать подарки. Василий окаменел, увидев, что это был
совсем маленький ребенок, в котором он различил все приметы своего сына: серые и, как
у Марфы, чуть раскосые глаза, вздернутый носик, кудряшки, непокорно налезавшие на
лоб. Петр положил ребенка на хребет лошади – нарочито медленно, предоставляя
Василию возможность рассмотреть все в подробностях; затем младший сын Дормидонта, аккуратно отогнув младенцу головку, взялся пальцами за его горло. Теперь осталось
только напрячь их, чтобы Василий еще раз увидел и зрелище, одно воспоминание о
котором доставляло ему ровно такое же удовольствие, какое вид виселицы доставляет
жениху недавно вздернутой невесты. Губы старшего царевича дрогнули; неизвестно, желал ли он что-то сказать или просто вскрикнуть, но лишь клацнул челюстью, будучи
неспособным совладать с дрожью, пронявшей его. Мальчик в очередной раз глянул на
него с недоумением; в конце концов он решил, что Василий просто дурачится, и тоже
отбил дробь зубами, после чего широко улыбнулся. Василию хотелось и броситься на
Петра, отобрав у него ребенка, и, не сделав этого, стремглав ускакать, хотя бы затем, чтобы свернуть себе шею в каком-нибудь овраге, но он не мог пошевелиться, точно
жесткая мужская рука сдавила его собственную трахею. Предметы плыли перед глазами, и лишь откуда-то доносился тягучий голос Петра; казалось, он звучит сверху, словно
Господь решил обратиться с речью к Василию:
– Потянет ли против отрока дитя? Смотри – его порешу! Недолго ведь, и тебе о том
ведомо лучше, нежели кому иному! Ты ж для меня всегда был наподобие путеводной
звездочки, я и неминучее вслед за тобою у крыльца справлял...
С пронзительным криком, распугавшим воронье, Василий зажал уши ладонями.
«Вот и все! – подумал Петр, почувствовав, что клады, которыми он владеет, уменьшаются, и не заметив больше распальцовок на руках брата. – Тебе невдомек, что я
загадал всамделишно»
Приблизившись к Василию, он передал ему младенца; старший сын пересадил
мальчика, спасшего ему жизнь, на лошадь Петра. Василий явно торопился и, когда обмен
был окончен, умчался назад, к своим людям, причем гнал коня даже быстрее, чем
четверть часа назад.
Петр еще подождал, как кавалерия, отогнавшая врага, не спешит покидать поле боя
в знак того, что оно осталось за нею.
«Что Тимка Стешин нашептал – отбарабанил без задоринки, – с удовлетворением
отметил он о себе. – Теперь можно и разговеться»
Вторично открыв короб, младший царевич вытащил из него большую бутыль. Дав
для забавы отхлебнуть и мальчику, он прижал ее к своим губам и не отнимал, пока не
опорожнил всю, так, что когда вернулся к своей свите, то еле мог держаться в седле.
Охрана Василия не посмела выпытывать ни о младенце, будто свалившемся с неба, ни о подростке, невесть куда исчезнувшем. Всадники продолжили путь в прежнем
направлении; Василий не отрывал глаз от ребенка, которого держал на весу перед собою; время от времени он покачивал его и даже пытался что-то напевать, в чем не было
никакой нужды, поскольку малыш крепко спал. Лошадь царевича теперь вели под уздцы
сотник и еще один солдат, ехавшие по бокам. Двигались неспешно – лишь чуть быстрее, чем пахарь ладит борозду, и потому в течение двух часов привала не делали и не
останавливали коней, пока шорох из кустарника не вынудил все же натянуть поводья.
Остерегаясь нападения волков или разбойничьей засады, воины потянулись к пищалям.
Однако, увидев впереди всего-навсего крестьянку, один из них рассмеялся, а другой
крикнул:
– Не засти тропку, баба! Мы хоть ребята справные, а баловаться с вашим племенем
в походе служба не велит!
Женщина была простоволосая и в подоткнутом платье; грязь забрызгала ее
исцарапанные ноги до