Низвержение Жар-птицы

ему зубы в брюхо, и шабаш. Вот и тебя бы
прикончили, да только к этому делу так просто не подступишься, и убивать тебя тоже с
умом надо. Почем знать, может, Жар-птица давно повязана с тобою, только еще дремлет, как молодая женка после совокупления с любимым мужем. Приставят нож к твоей шее, а
внутри тебя заквохчет страшная златоперая курочка, и склюет всех вокруг, как тараканов, что из-под печки не вовремя выбежали. Помирать-то на этом свете охочи немногие.
Протяжный стон помешал Максиму немедленно осмыслить сказанное: одно из тел, прежде представлявшееся бездыханным, начало шевелиться. На мгновенье к Максиму
повернулось знакомое длинное лицо, и мальчик зажмурился, чтобы не видеть, какая
гримаса была на нем в тот миг. Видимо, любое движение причиняло несчастному
ужасную боль, но он все же отчаянно старался уползти подальше от проклятого места.
– Во, гляди! – произнес Федька, вытягивая руку в направлении изувеченного
человека. – Видишь, как жить хочет? А соловьем разливался, что надо свою душу от
желаний освободить! Похоже, дрогнула у меня рука, в темнице спортилась! Ничего, еще
отудобеет! Поиграть с ним напоследок, что ли?
– Это как?
– Вы в своем царстве в застенок не игрывали?
– Нет.
– Э-эх! А у нас бывало. Это, собственно, и не игра даже, а кто не показывал себя
удальцом в чижике или иной забаве, тому надлежало побыть татем, у которого
выведывают подноготную. Кнутьев и углей у нас, голоштанных, не водилось: крапивой
заменяли да лозинками. Ох, и не любил я в ребячестве проигрывать! Да я вообще
проигрывать не люблю! А тут вроде огонек пока теплится. – Федька глянул на факела, правый из которых уже угас, но от левого и взаправду еще тянулась вверх тонкая черная
струйка. – Вот как мыслишь: возжелает ли он смерти так же, как сейчас жизни?
– Не смей!
– Клычки решил мне показать, возгордился, поди, о Жар-птице проведав? Хочешь
его от мук избавить, приколи немедля: ты ж паренек смышленый и видел, как я сегодня
трудился. Не то, по обещанию своему, замытарю!
Максим побелел; Федька снисходительно похлопал его по спине:
– Ладно, сабельку я б тебе все равно не доверил. – Привстав и сделав один шаг
вперед (больше и не требовалось), Налим быстро совершил то, к чему пытался
подтолкнуть Максима. Снова усевшись, он повернулся к мальчику: – Отсрочкой не
обольщайся, скоро пальчики в кровице инако замараешь.
– Почему?
– А обок меня белоручек не водится! Кто шел ко мне в ватагу, тому я непременно
велел чью-то душу вынуть. У меня все ребята убойной порукой были скреплены, а это
понадежней, чем клятвы Богом да родителями.
– Да не хочу я к тебе!
– А это, миленький, не от тебя зависит. Что я однажды схватил, то уже не выпущу.
Мне новых шишей надо набрать, ты ж для зачина вполне годен. – Федька лукаво
прищурился. – Боишься, Дормидонту тебя выдам? Так другой скорее это сделает: со
мной-то никто не станет вести переговоры. Или к тем двоим хочешь вернуться? А ты
хорошо их знаешь? Чай, соли с ними много не съел! Не затем ли они заманили тебя в
столицу, чтобы предать в руки государя и быть от него пожалованными? Или полагаешь, они тебе даром столько хлеба скормили в дороге? Спорами о бессребрениках не томи
меня: таковые еще не вывелись, да многовато требуется таланов, чтобы их так сразу
встретить.
Эти слова сильно смутили Максима, поскольку он сразу подумал о странном
поведении Авери и Аленки в последние дни перед невольной разлукой. «Неужели… нет. –
Максим вспомнил отчаянный крик Авери. – Не мог же он так притворяться».
Кусты сбоку зашуршали, и из них показалась волчья голова: вероятно, зверя
привлек запах разлагающейся крови, который усиливался вместе с нарастанием зноя. Не
сходя с места, Федька метнул камень, которые валялись тут в изобилии. Волк взвизгнул и
хотел уже броситься на людей, но, встретив тяжелый взгляд атамана, предпочел
отступить.
– Чует, стервец: против силы не попрешь! – ухмыльнулся Федька. – Так и у людей
одна она в почете, и между временами да царствами тут нету различий. И за нее
Дормидонту прощают то, чего его сынкам не простят. Потому и быть смуте, пусть у
боярина Телепнева старый лоб хоть над бровями нависнет от дум, как ее отвратить загодя!
– Злорадства, с каким были произнесены последние слова, Максим прежде не встречал; атаман даже приподнялся, уперев кулаки в землю, и сам напоминал