Низвержение Жар-птицы

два пальца от руки царевича, промолвил:
– Ножик и талан обратно получишь на выходе.
Охранники пропустили царевича; пройдя коридором, он очутился перед окованной
железом дверью. Потянув ее и шагнув вперед, Василий оказался в небольшой комнате, пол которой был устлан коврами, а стены сплошь покрывала роспись, оставшаяся еще от
прежних царей и не так давно поновленная. Несмотря на господствующую роскошь, помещение из-за низкого сводчатого потолка невольно заставляло вспомнить о тюрьме
или полутемном подвале, где с утра до ночи трудятся подьячие. В дальнем конце, на
широкой кровати у распахнутого настежь окна, которое выходило в сад, неподвижно
лежал старик с белой бородой и острыми чертами лица. Его глубоко запавшие глаза были
полузакрыты, но в них легко читалась сильная воля и изворотливость – качества, которые
помогли в свое время завладеть престолом. Занедужив, Дормидонт сам выбрал эту
горницу местом своего пребывания, чтобы ничто не нарушало его покой, кроме шелеста
листвы да пения птиц.
Василий вошел почти бесшумно; тем не менее, царь сразу повернул голову на
подушке и колючим взглядом окинул сына. Почти минута прошла в молчании.
– Как чувствуешь себя, батюшка? – наконец осведомился Василий.
Помедлив еще немного, Дормидонт устало произнес:
– А ты что, лекарь?
– Я – твой сын, и мне пристало о том спрашивать. Слышно, что указ о пятидесяти
дополнительных таланах сильно задержал кладоискателей. Не пора ли их поворотить?
Пусть доставят для твоего здравия хотя бы те клады, что при них сейчас...
– Я уже на иное уповаю, и ты об этом знаешь. А о тебе сегодня тоже вопрошал кое-
кто.
Сердце царевича забилось:
– Марфа?
– Женка твоя еще вчерашним вечером уехала могилам родичей поклониться. Свиту
с собою забрала, и сына тоже. Это во-первых. А во-вторых, ей до тебя уже давно никакого
дела нет. Боярин Никита Гаврилович из Земского приказа являлся ко мне с докладом да
поведал попутно о толках дворовых, что с тобою неладное содеялось, ибо уже три дня как
от тебя не поступало вестей. И я повелел им наказать, чтобы языками зря по палатам не
чесали, поскольку ни лихим людям, ни большой волне в гавани нынче быть не можно. А
теперь ступай прочь: тяжело мне разглагольствовать.
Василий оставил отца в одиночестве. Когда стражники возвращали ему то, что он у
них оставил и с чем нельзя было входить в царскую опочивальню, подбежал старший
челядинец. Предупреждая вопрос царевича, он сообщил, что баня, где Василий имел
обыкновение отдыхать с дороги, уже топится и вскоре будет готова. Василию не хотелось
идти в свои покои, в которых он жил до брака и был вынужден вновь поселиться теперь; он сел на лавку и лениво уставился в слюдяное оконце. Через час царевич направился в
мыльню; слуга же, начальствовавший над прочими, поспешил на другой конец палат. Там
он постучался в плотно прикрытую дверь, из-за которой не доносилось ни звука. Не
получив ответа, челядинец приоткрыл ее и заглянул внутрь. Человек, находившийся в
комнате, не отреагировал на скрип петель, равно как и на стук; он сидел вполоборота за
низким столиком и держал в руке резной кубок, из которого, видимо, только что тянул
вино. Судя по запаху спирта, пропитавшему все помещение, и большому глиняному
кувшину, стоявшему тут же, этому занятию обитатель комнаты предавался уже долго, стараясь по возможности растянуть его и, похоже, находя в нем единственное
удовольствие.
– Петр Дормидонтович! – окликнул слуга.
Только теперь человек поворотил голову.
– Брат ждет тебя.
Младший сын ничего не ответил, только взгляд его из рассеянного сделался
угрюмым.
– Или хочешь грязным просидеть? – продолжил челядинец. – Баню на особицу для
тебя никто топить не станет.
Василий, после того как к нему присоединился брат, отпустил банщиков: сыновья
Дормидонта еще с малолетства привыкли мыться самостоятельно и вместе. По сути, только верность этой традиции еще объединяла братьев, помимо кровного родства.
Одновременно она служила напоминанием о тех беспечных годах, когда не было ни забот, связанных с будущим, ни горестей, вызванных настоящим. Поэтому давно ушедшее время
невольно казалось каждому из царевичей более счастливым, и оба неосознанно тянулись
именно к тому, что могло бы создать иллюзию, будто они – по-прежнему дети, переводящие дух после веселой игры. Реальная жизнь, однако, бесцеремонно вторгалась в
этот тихий мирок, разрушая грезы, как суровый воевода, который приказывает сжечь
город, дерзнувший оказать сопротивление. Вот и теперь, когда царевичи, вдосталь
нахлеставшись веником, прилегли на полки – старший сын на верхнем, младший на
нижнем, – Петр как бы нехотя обронил:
– У тебя с женой хоть чего?
Василий словно ждал этого или подобного вопроса:
– Измаялся я, брат!
– Говорили, не бери худородную!
– Так прежде по-иному было! А как от бремени разрешилась, гонит