Происшествие на кладбище Пер-Лашез
— Одно меня утешает — Кэндзи позирует тебе одетым.
— Не будь так уверен, это только начало.
— Ты не в его вкусе, он предпочитает брюнеток. Нинон… — Виктор запнулся. — Как и Айрис, полагаю. Маленькие рыжеволосые женщины не интересуют Кэндзи, он оставляет их мне.
Виктор бросил молоток, Таша положила кисть, и они поцеловались.
— Тебе нравится? — шепнул он ей на ухо.
— Что именно? Поцелуи?
— Да нет же, глупышка, мастерская!
— Будешь обзываться, я вернусь к Хельге Беккер! Конечно, нравится. А знаешь, что здесь лучше всего?
— Это? — спросил он, кивнув на стоявшую в алькове широченную кровать под атласным покрывалом.
Таша покачала головой.
— Туалетная комната?
— Нет.
— Мебель?
Она обвела взглядом два кресла в стиле Генриха IV, канапе эпохи Регентства, стол и стулья в стиле Тюдор, купленные Виктором в аукционном доме на улице Друо.
— Она чудесная, но самый лучший подарок для меня — это водопровод.
— Похоже, мне никогда не понять вас, женщин, — со вздохом изрек Виктор.
В дверь постучали. Пришли Жозеф с матерью. Мадам Пиньо преподнесла Таша корзину фруктов, а ее сын — пальму в горшке с цветочного рынка на острове Сите. Поставив подарки перед голландской печью, девушка расцеловала гостей.
— Я теперь год не буду умываться! — поклялся Жозеф.
— А мсье Мори еще нет? — умильным тоном поинтересовалась мадам Пиньо.
— Мы его подождем, благо, Жермена приготовила нам холодные закуски, — ответил Виктор, указав на тарелки с мясным и куриным паштетом, фуа-гра, кресс-салатом и красным салатом-латуком, миску клубники со взбитыми сливками, пироги и бутылки шампанского.
— Просто, но обильно, — добавил он. — Вы помирились с мадам Баллю?
— Конечно, но это обошлось мне в килограмм апельсинов и пять ливров груш, — буркнула мадам Пиньо.
— А она подарила тебе новую метлу, — заметил Жозеф, косясь на аппетитный паштет.
В дверь снова постучали, и Таша открыла: на пороге стоял юный разносчик с охапкой лилий в руках.
— Здесь проживает мадам… Саша Херсон? Празднуете новоселье?
— Таша, — поправил его Виктор, принимая цветы. — Выпьете с нами бокал шампанского?
— Здесь карточка! — воскликнула Таша. — Они от Кэндзи!
— Нет, благодарю, мсье, я никогда не пью на работе, — сказал посыльный. — Но с удовольствием съем кусочек паштета.
Получив бутерброд, он посторонился, впуская Кэндзи с огромным пакетом.
— Это вам, дорогая, — сказал тот Таша.
— Вы меня балуете. Право, не стоило, ваши цветы великолепны.
Девушка поспешила развернуть подарок и продемонстрировала окружающим чайный сервиз на лакированном подносе.
— Какой красивый! — восхитилась она.
— Семнадцатый век. Ничто не может быть слишком красивым для такой женщины, как вы.
— Но-но, Кэндзи, не увлекайся! — вмешался Виктор.
— А что, если мы приступим к угощению? — предложил Жозеф, желая разрядить атмосферу.
Набрав себе полную тарелку еды, он отошел к пальме и принялся объяснять с полным ртом:
— Ей нужны тепло и свет. Знаете, что я прочел во вчерашнем номере «Пасс-парту»? Мари Тюрнера взяла себе этот странный псевдоним «Пальмира» вовсе не потому, что обожает пальмы. Когда она была маленькой, сиамскую кошку ее бабушки звали Пальмира. Она и фамилию — де Морэ — взяла не с потолка. Угадайте, что это значит. Держу пари, не сумеете! Изумруд! Анаграмма [31]. Фантазии этой женщине было не занимать.
Жозеф смущенно умолк, вняв наконец отчаянным знакам Таша, кивавшей на Кэндзи.
— Не стоит говорить о ней в прошедшем времени, — заметил тот. — Она становится звездой. Говорят, поклонники шлют ей в камеру букеты со всех концов Франции. Принц Уэльский дважды в неделю наносит визит в тюрьму, а герцог де Фриуль будто бы сделал предложение руки и сердца. Она даже начала писать мемуары. Надеюсь, мое имя в них упомянуто не будет. — И он с вызовом взглянул на восхищенных его выдержкой собеседников.
Виктор подумал об Айрис: известно ли ей о его похождениях? Он вспомнил слова, приписываемые Нумой Уиннером Дафнэ Легри: «Ты возродишься, если разорвешь цепь». Был то практический совет или вымысел ясновидящего, их смысл совершенно прояснился: Виктор знал, что теперь он и Кэндзи больше не были сыном и отцом, но стали равны.
— Мне странно и отвратительно подобное увлечение преступными личностями. Не стоит забывать об их жертвах, — заметил он.
— Я нимало не увлечен, можете быть уверены, — ответил Кэндзи, подходя к Таша. — Благодарю вас за участие, — тихо сказал он ей, — но не пытайтесь меня защищать. Больше всего в этой истории пострадало мое самолюбие, а эти раны, как известно, заживают легче всего. Кажется, ваш друг Морис Ломье был задет двуличием любовницы куда больше моего. Он никак не может успокоиться.
— Откуда вам это известно?
— Я был в «Золотом солнце».
— Как мило с вашей стороны.
— Мне очень понравились ваши работы.
— Готов поклясться, что особенно высоко вы оценили портреты, — хмыкнул прислушивавшийся к разговору Виктор.
— Признаю, мой вполне удался, — отвечал Кэндзи, разглядывая стоящий на подрамнике холст. — Вы что-нибудь продали?
— Всего одну, но самую любимую — «Парижские крыши на рассвете».
Кэндзи сделал глоток шампанского, спрашивая себя, как долго ему придется прятать эту картину в своем сейфе.
— Лучшая для меня награда — визит Анатоля Франса, — призналась Таша. — Он сказал, что я должна продолжать писать, оставаясь верной своему стилю.
— Лишь тот, кто отказывается предавать себя, достоин плодов искусства, — заключил Кэндзи, отрезая себе большой кусок яблочного пирога.
— Вы это только что придумали! — воскликнул Виктор.
— Кстати, одна бабища два дня назад спрашивала, есть ли у нас «Преданная» Максима Паза с иллюстрациями Эрнеста Кольба, — вставил Жозеф.
— Жозеф! Я запретил вам называть так графиню де Салиньяк… — нахмурился Кэндзи.
— Но в этом нет ничего оскорбительного, патрон! Это алжирский арабский, от испанского «mujer» — женщина! Ладно, тогда я не расскажу, чем кончилась история с конским волосом.
— Прошу вас, Жозеф, расскажите, иначе я умру от любопытства… хоть и не знаю, о чем речь! — воскликнула Таша.
— Хорошо, слушайте: некоторое время назад какие-то люди проникли в конюшни омнибусной компании на улице Орденер и остригли гривы и хвосты двадцати пяти лошадям. Теперь тайна разгадана: злоумышленники продали украденное пастижерам, делающим парики для Оперы.
— Браво, сынок! Ты идешь по стопам инспектора Лекашера! — вскричала Эфросинья Пиньо.
— Но, мама, я ничего такого не нашел, я просто рассказал…
— Ну-ну, не скромничай, я уверена, что нашел. Давайте выпьем за здоровье моего мальчика!
Раздался звон хрусталя. Отразившись в резных гранях, солнечный луч зажег живую искорку в глазах Кэндзи на портрете.
— Спасибо, — прошептала Таша на ухо Жозефу. — Вы спасли жизнь Виктору и заслужили поцелуй и мою вечную благодарность.
Послесловие
В своей работе «Вокруг “Ша-Нуар”» Морис Донней пишет: «В 1890 году в воздухе повеяло свободой. “Парижская жизнь”, знаменитый журнал мод, обновил обложку. “Мулен-Руж” поражал воображение публики постановкой “Quadrille naturaliste” [32], юбки танцовщиц стали короче, на офицеров надели кепи, мужчины сбрили бакенбарды, женщины сняли кринолины. Очень скоро выражение “конец века” будет у всех на устах. Марианна сбросила свой фригийский колпак. Все говорят о черных перчатках Иветты Гильбер, дамских черных чулках, поют куплеты из “Ша-Нуар” и видят жизнь в розовом свете».
В Париже 1890 год начался эпидемией инфлюэнцы. Ужасная болезнь косит людей направо и налево, особенно служащих магазинов галереи Лувра. К 4 января число жертв достигает 370 человек. В Панаме их намного больше. Из 21 тысячи французов, прибывших на перешеек к началу работ девятью годами раньше, 10 тысяч умерли от желтой лихорадки.