Прощайте, скалистые горы!

Заполярный ветер никогда не уставал дуть, особенно в море; он, казалось, все время крепчал, становился упруже. Чистяков управлял парусом. Остальные лежали на дне шхуны, укрытые оставшимися плащ-палатками.
Вскоре шхуна накренилась, описала полукруг и легла курсом на полуостров Рыбачий. Ломов следил за компасом и всматривался в горизонт. «Только бы не нарваться на вражеский корабль», — думал он. Сердце молодого лейтенанта переполнялось радостью. Окончилась почти месячная разлука с Рыбачьим. Ломов невольно представлял себе неожиданное возвращение отряда в родную бригаду, доклад Растокину и Антушенко, встречу с друзьями.
Стало холодно, брызги волн накрывали шхуну, текли за плащ-палатки на разведчиков. Чистяков, весь мокрый, всё чаще вытирал лицо рукавом телогрейки. Он стал как одно целое с парусом и шхуной, умело управлял ими. Ломов хотел сменить его, но мичман попросил разрешить ему управлять шхуной до места. Чувствовалось, он дорвался до моря и хотел насладиться им вдоволь.
В полночь стало тише. На небе то тут, то там вспыхивали радужные нити. Переливаясь, как бы играя, они неслись навстречу друг другу и, столкнувшись, расходились кругами, образуя гигантскую люстру северного сияния.
А шхуна неудержимо летела вперёд. Под утро в отблесках северного сияния разведчики ясно увидели выступающий в море полуостров Рыбачий. В борта шхуны била волна, и Чистяков невольно вспомнил слова песни:
 
 
А волны и стонут и плачут,
 
И бьются о борт корабля,
 
Растаял в далеком тумане Рыбачий,
 
Родимая наша земля…
 
 
Чистяков сильнее натянул концы паруса, вытер мокрое лицо и простуженным хриплым голосом запел:
 
 
Прощайте, скалистые горы…
 
 
Запев подхватил весь отряд. Песня быстрее шхуны влетела в узкий залив, отозвалась эхом. Разведчикам показалось, что вместе с ними запели скалистые сопки Рыбачьего.