Мертвые мухи зла
- Ерунда... - сказал непререкаемо. - Вам бы, мадам, к могильщикам обратиться...
- Заткнись и слушай, - проговорила мертвым голосом. - Ты идиот! Я и в самом деле одна. Я убедила чекистов, что любовь вернее берет за горло, нежели иголки под ногти. Но: я знаю, с кем имею дело. Если я не вернусь в Ленинград через три дня - в Большой дом перешлют письмо. Веретенников, Лена - они погибнут. Решай...
Блеф? Званцев заколебался. Но ее глаза горели нечеловеческим огнем. Собачьим зеленым пламенем. Ее жадность была патологической, ради воображаемых "камушков" она могла продать, перепродать, загубить, спалить в безумном огне кого угодно...
- Ладно, - сказал, уже не скрывая омерзения. Подавись, чертова баба и исчезни. - Ты хочешь бриллиантов? Их есть у меня. Но кто будет копать? Это ведь не так просто, как может показаться..."
Таня сидела за столом, Серафима стояла у окна, спиной к нам.
- Званцев допустил ошибку... - Серафима горько вздохнула и перекрестилась. - Господи Ты Боже мой... Он не поверил, что она заготовила такое письмо. А она - заготовила, и человек отправил. И они все погибли...
Разрешилась загадка. Как страшно, как подло...
- Кто... этот... человек? - сейчас она назовет имя. Она его знает, я чувствовал это. И тогда я стану орудием в руках Господа...
- Ты удивишься. Федорчук. Вероятно, их соединила госбезопасность. Знаешь, я могла предупредить Федорчука. Я догадывалась: он стал мешать, с ним расправятся. Но пепел Лены и ее отца. Рвет мое сердце. И я сказала себе: пусть мертвые погребают своих мертвецов.
Что я мог ответить? Промысел Божий решает лучше нас.
- Что же теперь?
- Сделаем то, что не успел Званцев, - сказала Таня. - Найдем...
Мы распрощались, договорившись о новой встрече, у меня. Мама не помешает. Три дня назад она аккуратно собрала свои вещи и переехала к начальнику сапожной мастерской НКВД.
...А на столе еще с утра лежало письмо из Свердловска. Я хотел распечатать и прочитать, но не смог, не хватило духа. Теперь, когда Серафима и Таня ушли, собрался с силами. Что ж, говорил я себе, маме это письмо вряд ли понадобится.
Оно было коротким: "Милые мои, дорогие - Нина и Сережа! Радостная новость: я получил наконец квартиру. Две уютные комнаты на проспекте Ленина, недалеко от службы. Тихо, воздух свежий, по утрам слышно, как поют птицы. Теперь вы можете приехать, и мы заживем замечательно. В конце концов, ведь не город важен, а искренние чувства. И я говорю вам, родные мои: я скучаю без вас, я жду вас. Ваш Иван Полюгаев".
Он все же был очень славным, мой отчим. Я не ошибся в нем. Ведь это так редко бывает, чтобы два совсем разных, во всем, человека сошлись, понравились друг другу; мама, мама, ты совершила большую ошибку...
В школе я взял справку о пройденных в четвертой четверти предметах, об отметках. "Отлично", "хорошо", ни одного "удовлетворительно". Я все же способный - вопреки всему и несмотря ни на что мне удается учиться. Я стараюсь делать это как можно лучше. Я не знаю, зачем большевикам "все богатства, которые выработало человечество", но мне эти богатства крайне нужны. Я хочу понять мир и людей, я хочу найти свое место в странной, ложной, политой кровью жизни. Кто даст ей определение, кто поймет, почему этот болотный пар так совпадает - будто калька - с насквозь лживыми, но такими подчас увлекательными советскими фильмами... Мы все живем не на самом деле, и наше удивительное кино будто продлевает иллюзию бытия...
Директор долго уговаривал меня: "Это глупость, ты сможешь поступить в любой вуз!" - "Они и в Свердловським есть", - ответствовал я, не дрогнув; бедный директор смотрел на меня во все глаза, он, верно, думал, что я сошел с ума.
Встретились с Таней, поехали в Центральные кассы за билетами. Деньги дала Серафима. Поезд через неделю, прощай, нелепый, страшный город. Зачем лицемерить? Здесь остается только прошлое, которого больше нет. Впереди будущее - его еще нет. Но все равно: оно притягательно и загадочно.
Таня сказала:
- Надвигается война, теперь не до нас. Но мне тревожно. Я давеча сказала тебе, что Званцев... убрал Веру... Я ничего не знаю о нем. Уже год.
Я промолчал. В отличие от Тани, я был убежден, что госбезопасность не оставит нас. Но я надеялся, что смогу в какой-то момент получить хотя бы скудную информацию. Иван Трифонович не сможет мне отказать.
Я думал так, но понимал отчетливо, что обращаться к отчиму не следует. Не потому, что можно нарваться на отказ. А потому, что не следует "подставлять" хорошего человека. "Самому надобно, Сергей Алексеевич, самому..." - бормотал я себе под нос, но легче не становилось. Затея наша сильно припахивала мальчишеским авантюризмом. Все могло плохо кончиться.
Я позвонил маме, сказал, что уезжаю. Она вскрикнула отчаянно, жалобно, и решимость моя дала широкую трещину. Оставить маму невозможно. Нельзя. Надолго ли этот сапожник... А кто будет потом? Она ведь пропадет, вот и все.
Мы встретились в Летнем, она сидела на скамейке у домика Петра и встала, увидев меня, и побежала навстречу, словно девочка... Мы обнялись, она заплакала, я тоже не сдерживал слез. Мы оба вдруг поняли, что видимся последний раз в жизни...
- Поезжай, - говорила мама, торопливо глотая слезы, - поезжай и не беспокойся ни о чем. Каждому свое, мальчик. Я ничего не могу с собою поделать... - заглянула мне в глаза, вымученно улыбнулась. - Да и не хочу, если по совести. У каждого свой путь. Мне всю жизнь не хватало любви, ласки, внимания. Знаешь, я ведь совсем обыкновенная женщина. Приготовить обед, постирать, подать завтрак и сходить в кино. И конечно, обновы. Туфли, платья... А у моих мужей всегда была своя суетная, скорбная жизнь. В этой жизни никогда не было места для моих мелких страстей... Я устала, Сережа. Разве трудно понять? Ну, приеду я к Ивану в Свердловск и что переменится? Ни-че-го... Тогда зачем ехать, зачем?
- Он любит тебя! - Я не сдержался, крикнул и... пожалел о своей несдержанности. Лицо мамы посерело, сморщилось, как мятый листок.
- Ты не знаешь, что такое любовь... Не знаешь. Любимой женщине, мальчик, жертвуют всем, ей жизнь отдают, не дрогнув. А у вас у всех партия на первом месте! Борьба с врагами. С империализмом. Зачем вам любовь...
Лена, Лена... Это обо мне сейчас говорила мама. Она права. Мы любим не жизнь. Не женщин. Не... Ничего мы на самом деле не любим. Ибо то, что в дурных книгах называют любовью Ленина к Крупской или Арманд, Дзержинского к Софочке, еще кого-то к еще кому-то, - это на самом деле не любовь, а работа во имя и для блага. Пустота...
- Я видела Улю, - вдруг сказала мама. - На Невском, в Пассаже. Она покупала скалку для белья. Мы поговорили. Не знаю... Ты бы зашел к ней, что ли...
- У меня нет адреса.
- Жаль. Ладно. Прощай, Сережа. Передай Ивану привет. Объясни. Хотя... Что ты там сможешь объяснить... - Она повисла у меня на шее, сыпались мокрые поцелуи, щека моя стала влажной. Я вдруг понял, что эта добрая, мягкая, такая непрочная женщина - моя мать. И что другой у меня никогда не будет. И что мы в самом деле больше никогда не увидимся. Миг откровения... Я сунул руку в боковой карман, достал кольцо, протянул. Я видел, что мама не понимает - она вертела кольцо в пальцах и недоумение разливалось по ее лицу. И вдруг...
- Па... пино? - бросила беззвучно. - Нет... Нет!!!
Несколько долгих минут она рыдала в голос у меня на груди, я понял, что выбрал неподходящее место. Н-да... Дурак, как всегда. Сейчас она спросит - откуда оно у меня, и - что я скажу?
Взгляд у мамы погас, лицо посерело.
- Пусть успокоит Господь его светлую душу... Ты... нашел?
Я понял: она спрашивает о могиле.
- Нашел. Когда все кончится, мы его похороним. По-человечески.
- Кончится? Все? - Она снова зарыдала. - Нет, мальчик. Ты зря. Это не кончится никогда. Это навсегда.
Она медленно уходит и вдруг останавливается, я вижу как она надевает кольцо. Теперь у нее просветленное, исполненное любви лицо. Да. Мне не кажется. Это - так.