Остановка

- А у кого ж! Ты что, живого алкаша никогда не видел? 
"Да ведь жив-то ты по случайности..." 
- Тебе плохо? - спросил я неуместно. 
- А как ты думал? Согласно законам физического и нравственного разрушения. 
Я держал в руке кулек с яблоками. 
- Ты что принес? 
- Вот... 
Я положил кулек на столик рядом с креслом. 
- Лучше бы пузырек принес. 
- Может быть, хватит? 
- Поздно. 
Похоже было, что устами этого спившегося младенца глаголет печальная истина. 
- А дети? 
Это был больной вопрос, и он мучительно сморщился. 
- Детей государство не оставит. Государство у нас доброе. 
- Женя... 
- Только не агитируй, ладно? 
Я подавил вздох. 
- Не буду. 
- Вот и хорошо. Все сам понимаю. Но местами. С памятью провалы. 
Он не хитрил. Видно было, что говорит правду. 
- И как мы с тобой распрощались, не помнишь? 
- Помню, дерево над головой качалось. 
"Сам ты качался, старый дуралей". 
- Верно, у дерева и расстались. А потом? 
- Потом ночь. Ну и что? Сам видишь, не дали мне пропасть. 
Пахло медикаментами. В шкафу за стеклом виднелись темного стекла флаконы с притертыми пробками. 
- Ничего не помнишь? 
- Ни фига. Удивляюсь только, почему сюда привезли, а не в вытрезвитель. Видно, совсем дуба давал. 
- Да, было плохо. 
- А ты как объявился? Ты разве уезжать не собирался? Путается у меня в голове. Кажется, про море говорили... 
- Было и такое. Но я задержался. А с памятью у тебя тогда еще началось, под деревом. 
- Заметил? 
- Еще бы! Ты даже Михаила забыл. 
Я сознательно не смотрел в этот момент на Перепахина и не могу сказать, как прореагировал он на мой вопрос внешне, но задел он его несомненно. 
- Опять ты... Ну и что? Забыл. 
Тогда он говорил "не знал". 
- А Наташу помнишь? 
Перепахин молчал, видно, соображал, как лучше ответить, "вспомнить" или прикинутсья непомнящим. Потом повторил свое: 
- Ну и что? 
Это уже можно было принимать за согласие. 
- Я был у нее. 
- Ну и что? 
- Да наплел ты тогда мне много. 
- Что наплел? 
Это он спросил быстро, заинтересованно. 
- Насчет Сергея. 
- Не помню. 
- Тогда что говорить... 
Женька снова погрузился в трудные размышления. 
За дверью мимо простучали две пары каблучков. Послышался женский голос: 
- Я сразу обратила внимание. Такой интересный больной... 
Ответа я не расслышал. 
Перепахин медленно произнес: 
- А ты скажи. Может, я что-нибудь и вспомню. Мне же нужно память восстанавливать. 
- Ерунду говорил. Про Сергея и Лену. На любовь намекал. Даже ребенка приплел. 
- Ну и что? 
Теперь это "ну и что?" звучало совсем не так равнодушно, как вначале. 
- Бред, клевета, вот что. 
- Не помню. 
Меня это начало раздражать, хотя я и понимал, что человек, сидящий передо мной, болен, что он жертва злого умысла, и я пришел проведать его. Но ясно было и другое - он сам главный источник своих бед, и я пришел не только сочувствовать, но и узнать нечто важное. Важное, между прочим, для него самого. О чем, однако, говорить было невозможно. 
- Женя, - решился я, взяв себя в руки. - На самом деле Сергей отец Лены? 
На этот раз я смотрел прямо на Перепахина. 
Он снова сморщился. 
- Брехня. 
Так коротко и ясно мог говорить только человек, который ничуть в словах своих не сомневается. Я несколько растерялся. 
- Позволь... 
- Брехня. 
- Да ты сам подтвердил это! 
Конечно, эту фразу он не понял. Нужно было пояснить. 
- Снимок на кладбище ты делал? 
- Еще что... У меня с памятью... 
Но сомнений не было, на этот раз он укрывался, и укрывался сознательно. 
- Ну ты же понимаешь, о каком снимке идет речь? 
- Мало ли что! Я много снимал. Я был известный фотолюбитель. На выставках участвовал. 
Про выставки он врат. 
- Ты снимал похороны Михаила, а говоришь, что не знал его. 
Все-таки пьяницы - народ живучий. У него еще сохранилось чувство юмора. 
- Я всех покойников знать не обязан. 
Юмор сомнительный, что и говорить, но раз у него хватает сил на такое, говорить с ним можно. 
- Эта фотография и подтвердила, что Лена дочь Сергея. 
И я вкратце попытался разъяснить ему цепочку Вадимовых доказательств. 
Мои слова, несомненно, производили впечатление, но какого рода, разобраться было трудно. 
- Значит, я это снимал? 
- Ты. 
Я нажал на это короткое местоимение, и он сдался. 
- Ну и что? 
"Сказка про белого бычка!" 
- Зачем ты отдал ему фото? Сам отдал? Или он попросил у тебя? 
- Конечно, попросил. 
- Зачем? 
- Очень просто. Теще хотел подарить. Она ж там снята. 
Выходило в самом деле просто. 
- Вот и подарил. 
- Ну и что? 
- Да прекрати ты это свое "ну и что"! - невольно повысил я голос. 
- А что кричишь? Ты куда пришел? Тут больные люди. Ты зачем пришел? Что ты выспрашиваешь? Я больной, понял? 
Возразить было трудно. 
- Извини. 
Он тут же обрадовался. 
- Вот. Другое дело. Пусть я последний человек, но и меня уважать надо. Потому что, хоть и последний, но человек! А доказательства эти липа. Подумаешь, вычислитель. Хлюст он. 
Не знаю, почему, но мне показалось, что в настроении Перепахина произошло изменение. Что-то приободрило его. Но что, я догадаться не мог. 
- Ты Вадима все время хлюстом называешь. 
- А разве не хлюст? Говорил, сюрприз для тещи, а что выдумал! Хлюст. Я знал, что он выдумает. Обязательно выдумает и запугает всех, чтобы имущество получить. 
- Какое имущество? 
- Сергеево. 
- Да что там за имущество особенное? 
Перепахин даже приподнялся в кресле. 
- А ты посчитай. Считать умеешь? Арифметику проходил? Сколько одни книги стоят? А? 
Честно говоря, с этой точки зрения я на происходившее не смотрел. А было многое на поверхности. Библиотека Сергея создавалась десятилетиями. 
- А коллекция? Думаешь, от кого я рубли спасал? 
- От Вадима? 
- Точно. 
- Как же ты в его замыслы проник? 
- Что, Перепахин дурней других? 
- Почему ты все это заподозрил? 
Он вдруг ослабел, прикрыл глаза. 
- Не помню. Память у меня... 
И было похоже, что с памятью и сейчас что-то происходит. Вроде бы он пытался вспомнить... И вдруг вспомнил. Но не прошлое, а то, что было сказано минуту назад. 
- Сергеева дочка? 
- Ты не веришь в это. 
Перепахин раскрыл широко глаза, оглянулся, поманил меня пальцем. 
- Михаил ее отец. 
- Как ты можешь знать такое? 
Но он уже снова закрыл глаза. 
- Перепахин сказал. Пусть не поддаются на провокации. 
- Женька! Это очень важно. Даже Наташа не возражает... 
- Я сказал. Больной я. Мне отдых нужен. 
- Сейчас уйду. 
И в самом деле, лучше было уйти. Перепахин нес уже явно избыточную нагрузку. 
- Ешь яблоки, поправляйся. 
- Теперь я понимаю, отчего Сергей грохнулся. Такое услыхать... Хлюст. 
- Что ты сказать хочешь? 
- Иди, иди. 
Собственно, для такой ограниченной и непродолжительной беседы сообщил он немало. Я вышел на улицу и озадаченным, и во многом с прояснившимся пониманием одновременно. 
Что для меня прояснилось? Скажу прямо, я поверил Перепахину в том, что отец Лены Михаил. Конечно, он никаких доказательств не привел, но сама его убежденность заставляла по-новому рассмотреть факты, которые вначале показались "упрямыми". Ясно, что подсчеты времени и снимки о самой личности отца говорили только косвенно. Больше всего на меня подействовало поведение Наташи. Она не отвергла "доказательства". Но и не приняла их определенно. Явно не приняла. Можно считать, что она не сказала ни да, ни нет. И, как я видел теперь, это было вполне естественно. Почему, на каком основании была обязана она открывать мне, почти случайному человеку, то, что было великой тайной и болью души много лет!