Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломн

Остаток ночи я пролежал без сна. Я боялся даже пошевелиться. Я твердил себе, что сам все придумал и что здесь никого не было и нет – но я едва осмеливался вздохнуть. Один раз мне послышались голоса – на улице? в капелле? – но лишь однажды: вся пресвитерия была пронизана звенящей тишиной.
Я оставил Лангр с первым же проблеском солнца. Двадцать шестое января, суббота. Самый холодный день с начала пути. Пока я дошел до окраины старого города, рукава и воротник заиндевели. Казалось, холод отморозил мне веки и превратил челюсть в ледышку.
Тропинки вели через сады, сбегали с холма и прятались в лесу. Двое мужчин рубили дрова: один выбирал деревья и помечал их крестом, а второй спиливал их бензопилой, и когда стволы падали наземь, во все стороны брызгали льдинки, словно осколочки разбитого стекла.
К полудню я добрался до средневековой крепости с ветхими каменными стенами и окнами, заложенными кирпичом. Рядом раскинулся заледеневший ночью пруд. Я безмерно хотел есть, но не мог – от холода у меня горело лицо и потрескались губы.
В тот же день я пересек границу Верхней Соны и пошел по травянистой речной долине, мимо пастбищ, обнесенных ярко-красными заборами. Долину кольцом охватывал лес, по нему вилась широкая тропа с загаженной обочиной. За пару часов я насчитал в мусоре семь кассет винтажной порнухи, дюжину пачек сигарет, четыре банки «Кроненберга» и дырявую пивную кружку из жести.
Благо, в поселках на пути к Безансону встречались lavoirs – кирпичные или каменные общественные умывальни, где я прятался от внезапных ливней или града. Если их не было, я находил укрытие в церквях с решетчатой мозаикой на сводах. На стенах храмов иногда висели плакаты с кораблем: мачтой ему служил крест, а парус будто сливался с солнцем. Внизу шла надпись – Annus Fidei. Я разглядывал их, пока не уставал ждать, а потом выходил под град, опустив голову. Судороги. Занозы. Плюх, плюх.
В ту последнюю январскую неделю меня приютили еще несколько незнакомцев. Все они хотели знать, почему я вышел в путь зимой. Я отвечал, что хочу добраться в Рим до Пасхи. Реши я ждать до весны, так непременно нашлись бы отговорки – еще три месяца, еще три, еще… Но теперь я боялся, что и правда пошел в дорогу слишком рано, без должной подготовки и в самую поганую погоду. Да, люди по-прежнему отзывались на мои просьбы и пускали ночевать. Но уверенность прежних недель ушла безвозвратно. Безансон был все ближе. От него Дорога франков уходила в Юрские горы, на походные маршруты, заваленные снегом – и да, теперь я это понимал. Ну хорошо, вот доберусь я до Швейцарии. И что дальше?
А дальше высились Альпы. И их было не миновать.
Мадам Лука была тощей как жердь. По ее лицу можно было изучать планиметрию. Я узнал ее адрес в приходе Лангра и надеялся, что хоть эту ночь посплю в кровати.
– У тебя что, рак? – спросила она, едва открыв дверь. – У паломников часто бывает рак. Они лежат в больнице и молятся: Господи, пусть мне станет лучше, я совершу паломничество. Потом опухоль уменьшается, и им приходится идти. У меня нет опухолей. Но еще у меня нет плеча. Вот, видишь? – Она чуть отвела полу кардигана. – Видишь? У меня плечо из металла. Вторсырье. Так что, у тебя рак?
– Нет, – ответил я. – У меня нет рака.
– Ты еще молодой.
– Надеюсь.
– Ты подожди пару лет.
Гостиная пропахла пылесосной пылью. Диван захламляла гора чистящих средств. Мадам Лука скинула шампунь для ковров, жестом пригласила меня сесть и положила мне на колени фотоальбом. На первой же фотографии стояла она сама – в Безансоне, перед собором Сен-Жан, с маленькой группой туристов с рюкзаками и палками для трекинга. Над снимком было написано: Паломничество святого Иакова Компостельского. Под ним значились даты: 11.IV.2010 – 6.VII.2010.
Безансон стоял на перекрестье Дороги франков и Пути святого Иакова. В Средние века итальянские города-государства часто воевали между собой, и богомольцам, надеявшимся попасть в Рим, приходилось в такие времена идти в Испанию. Но после Реформации паломнический путь заглох, а ко времени Пиренейской войны был совсем заброшен. В 1986 году, когда Испания вступила в Евросоюз, по этой дороге за целый год проходило едва ли человек десять. Но с тех пор интерес к паломничествам снова вспыхнул, и в тот год, когда в поход отправилась мадам Лука, число богомольцев приблизилось к четверти миллиона.
– Восемь паломников. Вот сколько нас было. Все из Безансона. Все на пенсии. Младшему было шестьдесят один. Старшему… – она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. – Старший был очень стар.
Мадам Лука прошлась по каждому члену группы и перечислила все хвори, от которых те исцелились. Рак груди. Рак легких. Отказ печени и сердечная недостаточность. Какие-то проблемы с почками. Потом она стала листать альбомные страницы. Шалон-сюр-Сон, шестой день пути. Сент-Этьен, день пятнадцатый. Ле-Пюи-ан-Веле, день девятнадцатый. Новые групповые снимки: восьмерка паломников кормит травой двух маленьких пони (Сент-Альбан-сюр-Лиманьоль, день двадцать четвертый), устраивает в рощице пикник (долина реки Дурду, день тридцать первый), позирует у придорожного алтаря (Лозерт, день сорок второй, зачеркнуто, сорок третий) и отдыхает в теньке у монастыря (аббатство Сен-Пьер в Муассаке, даты нет).
ВСЕ ЭТИ ПОЛЕТЫ, МОБИЛЬНИКИ, АВТОСТРАДЫ, ФИТНЕС, ИНТЕРНЕТ… МЫ УСКОРЯЕМСЯ. МИР СЛИШКОМ БЫСТРЫЙ. НАМ НУЖНО ЗАМЕДЛИТЬСЯ. ЗАМЕДЛИТЬСЯ… КОГДА ПУТЬ ПОВЕЛ В СЕВЕРНУЮ ЧАСТЬ ИСПАНИИ, НА СНИМКАХ ПОЯВИЛИСЬ ДРУГИЕ ПИЛИГРИМЫ.
 
– Этих мы не знали, – сказала мадам Лука. – Они брели на запад. Я говорила с каждым. Все больные. И старые, и юные! Вот мальчик из Греции. Ему было семнадцать, он сказал, что коммунист и в Бога не верит. А вот чета из Кореи, у них был медовый месяц, и до Европы они добирались автостопом. Эта – аргентинка. Сказала, что ушла от мужа, только я не поняла, почему: она все время плакала.
– А вы-то зачем шли? – спросил я.
– Я старая. Подумала, если не пойду в Испанию, так и помру в своей каморке.
– А почему Путь святого Иакова снова так популярен? Говорят… – я вспомнил сестру Мари-Бертилль. – Говорят, люди хотят понять, во что верят.
– Ой, да нет, – отмахнулась мадам. – Просто все дешево. Все эти полеты, мобильники, автострады, фитнес, интернет… Мы ускоряемся. Мир слишком быстрый. Нам нужно замедлиться. Замедлиться…
Мадам Лука не особо-то замедлялась. Ее движения были порывистыми и резкими. Она рассказывала волнительные истории, то и дело их обрывала и выбегала из комнаты в поисках «реквизита», будь то туристический ботинок с дырой в подошве или повязанная на ленту раковина гребешка. Пару раз она возвращалась с пустыми руками, забыв, что искала; если не могла вспомнить название деревни или церкви, то стискивала кулаки и плакалась на старость, а порой вскакивала с дивана и начинала убираться или проглатывала таблетку мультивитаминов, запивая ее двойным эспрессо.
– Отличный кофе, – говорила она. – Мертвого разбудит.
Памплона, Логроньо, Бургос, Леон. Монастыри в стиле барокко. Средневековые постоялые дворы. Кровати в амбарах. Поселки из бурого кирпича и красного камня на склонах. Плоскогорья, распаханные поля под паром, желтые пыльные равнины… И всегда цепочка паломников, бредущих в неведомую даль.
– Так-то там только туристы. Клали рюкзаки в автобусы и ходили налегке. Ели в ресторанах, дрыхли в парадорах и хоть бы раз пришли на мессу! И жаловались! Все время жаловались! То им жарко, то им трудно! Я не шла, я ползла, как… – Она снова нахмурилась и задумалась. – Как улитка! И каждую ночь спала, где приютят! Каждую ночь в общежитиях! Но люди не любят сбрендивших старух…