Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломн

Когда спор ненадолго утих, я спросил, пойдет ли кто из них голосовать.
– А зачем политикам нужно, чтобы мы голосовали? – проревел Стефано.
– Да ты сам-то хоть раз голосовал? – Альдо ударил ладонью по клеенке.
– А я скажу зачем! – не унимался Стефано. – Если я отдам свой голос, а тот, за кого я голосовал, победит, что тогда? Тогда, выходит, это я виноват! Клянусь всеми святыми, Папа не голосовал ни разу! Что бы они ни сделали, обвинят меня! Да я и понятия не имею, как голосовать! – Он скрестил руки на груди. – И потому я завтра весь день проведу в церкви! И Папу никто не обвинит!
На мгновение воцарилась тишина – а потом опять начались крики, вопли, и все пошло по новой.
Выборы состоялись. Победу разделили левоцентристы, правоцентристы и партия оппозиции, которую возглавлял эстрадный комедиант.
Ничего нового не случилось – впервые за все мое путешествие по Италии.
Я дошел до Паданской низменности. То была огромная равнина, и простиралась она по всей ширине Северной Италии. Дорога франков пересекала ее в нижней области, самой плодородной. Когда-то тут были болота. В XV веке цистерцианцы их осушили, драгировали и превратили в рисовые поля, и теперь в далекую даль, до края окоема, тянулись участки жнивья, разделенные оградами, запрудами и бетонными каналами – те укрывали землю мокрой серебряной паутиной.
С первых же минут, как только я вышел на равнину, возникло стойкое чувство, что за мною следят. Каждый раз, когда по полям прокатывался ветер, я оглядывался, а один раз даже влез на шлюзовые ворота, пытаясь рассмотреть вдалеке незримого чужака. Серое небо. Серая земля. Протоки сплетались в узор, точно рисунки в долине Наска. Мертвенно-бледный свет солнца, крахмальная белизна почвы, безликая пустота, куда ни посмотри – конечно же, я был один. В тот миг, стоя на шлюзе, я ощутил себя ничтожной пылинкой на пейзаже, и резвая самоуверенность, охватившая меня во время спуска с Альп, сменилась тревожными уколами нерешительности и сомнений.
А так я шел быстро и по сторонам не глазел. Шла третья неделя поста. Я должен был наверстать время. До Рима идти два месяца? Да ладно. Альдо и соврать мог на голубом глазу. Правда, я много дней потерял из-за снега, и это тревожило. Да, сейчас небо было ясным, но я не видел и следа весны – лишь мертвую пустошь, которая не давала забыть, что здесь по-прежнему властвует зимний холод.
Ночевал я в пресвитериях или приходских домах, и мне почему-то показалось, что священники, которые соглашались меня приютить – неимоверно занятые люди. Они беспокоились об Италии, о Европе, о Церкви – и просили прощения за отставку папы, словно сами были за нее в ответе.
Брат Нунцио в аббатстве Сан-Альбино стал исключением из правил. Обитель находилась неподалеку от Мортары: впереди – романская церковь, позади – готические развалины, а между ними – корпус, похожий на амбар. За всем здесь присматривала суетливая супружеская пара. Жену звали Гиги, мужа – Франческо, обоим было за пятьдесят. Зал был заполнен то ли антиквариатом, то ли хламом – что-то валялось на полу, что-то стояло у стен. Коллекция была довольно невзрачной: икона, написанная чернилами на деревянной доске, заржавевший меч и металлический штандарт с порванным флагом. Когда я спросил, зачем они, Франческо вздрогнул. Он не мог объяснить… Мне лучше подождать… Скоро будет брат Нунцио…
Священник приехал вечером. У него были широкие брови и вялая улыбка, и когда он говорил, то ломал запястья, словно птица с перебитым крылом. Работали мы так: Франческо примерял реликвии к стене, Гиги задавала направление при помощи восклицаний и визга, а я отмечал, куда вешать. И вот, мы трудились, а брат Нунцио сочинял истории о каждой реликвии: икона была из Ломбардии, куда ее принесли шествия кающихся грешников, а штандарт – из Иерусалима, и когда-то принадлежал крестоносцам. А меч? О, да это же святой клинок святого Альбана!
Ужинали мы на кухне. Франческо и Гиги слушали радио: там говорили о выборах папы. Потом они обсуждали кандидатов, дымили сигаретами и тушили их, не докурив и до половины. Я слышал все эти разговоры в каждом итальянском приходе, какие мне только довелось посетить. Судачили обо всем – о банковских махинациях Ватикана, о рождаемости в Южной Америке, о том, какую политику ведут их прелаты, обсуждали архиепископа Миланского, примаса Канады, высшего иерарха курии и австрийского кардинала, по совместительству графа. Сперва я слушал с интересом, но вскоре стало скучно: все эти пересуды ни к чему не вели, а переливать из пустого в порожнее – это удовольствия не доставляло.
Наконец смотрители затихли, и заговорил священник:
– На приходе болтают, у нас должен быть черный папа, как президент Америки. Иные говорят, папа нужен молодой – сорок пять, пятьдесят, не больше. У меня племяш, ему нет и одиннадцати, так сегодня утром сказал: «Я буду папой! Я!» И так каждый день – вот этот может быть папой! И вот этот! И вот этот тоже! Сегодня кардинал из Африки, завтра из Мексики, потом из Бразилии! И все почему? А я скажу! Потому что журналисты превратили выборы в политику! Они берут все проблемы мира – не только проблемы Церкви, но и нищету, и болезни – и говорят: «Ой, кто же их решит? Ой, кто же исправит мир?» Но мы не выбираем политиков. Мы не выбираем правительство. Мы хотим узнать волю Божию!
– А на Пасху будет новый папа? – спросил Франческо.
Брови брата Нунцио нервно дрогнули, но он ничего не сказал.
– Завтра мы попрощаемся с Бенедиктом. У нас не будет ни папы, ни премьера, ни правительства. Италия станет как Бельгия! Кто знает, как долго это продлится? Хотите мой прогноз? Я вам так скажу: Бог нас удивит!
ХОТИТЕ МОЙ ПРОГНОЗ? Я ВАМ ТАК СКАЖУ: БОГ НАС УДИВИТ!
 
Гиги курила. Франческо дергался. Брат Нунцио ломал запястья. Радио все еще болтало, но сигнал слабел, и мы слушали белый шум, словно ожидая роковой вести. И да, я хотел прервать поток сознания обитателей аббатства, но знал: сейчас их не пробудит ничто.
Папа Бенедикт ушел в отставку. Я добрался до Павии, университетского городка на северном берегу реки Тичино, царства тускло-оранжевых домиков и светло-коричневых площадей. Хотелось зайти в базилику Сан-Пьетро, где под куполом с золотым небом покоился святой Августин, но я не мог ее отыскать. Все церкви на моем пути походили друг на друга как две капли воды – жженый кирпич фасадов и контрфорсы из песчаника по углам, – и я больше часа болтался между Дуомо ди Павия, Сан-Микеле-Маджоре и Санта-Мария-деи-Кармине. Наконец я вышел на мощеную площадь к северу от городского центра и вдруг взбесился: базилика была здесь, сбоку, прикрытая строительными лесами!
Двери были закрыты. Я сел на рюкзак и стал ждать. Прошло три часа, и ничего не изменилось.
Я стал читать газетную заметку о последнем дне папы. Оставив Ватикан, Бенедикт улетел на самолете в Кастель Гандольфо, где собралась толпа, чтобы с ним попрощаться. В заголовок были вынесены его слова: Я больше не понтифик. Я просто паломник на последнем отрезке земного пути. В газете напечатали профиль папы и сказали, что он, как теолог, отстаивал для Церкви термин «странники Божии». Потом, когда он стал кардиналом, его герб разместили на раковине гребешка, символе пилигримов. Но мой взгляд все время выхватывал дату рождения Бенедикта: 16 апреля. День прославления Бенедикта-Иосифа Лабра. Павия, папа, покровитель пилигримов – все это было связано, как путаные водотоки Паданской равнины, но я еще не поднялся столь высоко, чтобы увидеть узор, и мог только ждать, пока будущее решит себя раскрыть – точно так же, как ждали его бездомные скитальцы в Иврее и смотрители Мортары.