Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломн

Оркестр заиграл, я оделся, вышел на улицу, и краснощекий мужчина средних лет, разодетый, словно альпийский горец, ухватил меня за руки и что-то быстро забормотал. Сперва мне показалось, он говорил по-итальянски, потом я решил – нет, это ретороманский, и лишь затем меня вдруг осенило: то была латынь.
Я кивнул и рассмеялся, как будто понял, он улыбнулся, отошел, неуклюже дотопал до скамейки, сел, раскинулся и стал наваливать на себя снег, точно укутывался в одеяло. In manus tuas, Domine, – твердил он. – In manus tuas, Domine.
В руки Твои, Господи, предаю дух мой…
Брат Пелисье не поверил моей истории о карнавале – и смотрел на меня молча, но очень выразительно. Мы завтракали в трапезной вместе с несколькими работниками аббатства – те собрались в конце стола. Каждый раз, когда я съедал кусок хлеба, монах пододвигал к моей тарелке еще один. Его черты исказило страдание: в тот день братья держали пост.
Я расправлялся с последним куском, когда появился второй священник. Он был того же роста, что и брат Пелисье, но вдвое шире, с заплывшими глазками и улыбкой плюшевого мишки.
– Брат Клод болен, – сказал он, нагружая поднос едой. – Ему плохо. Он должен позавтракать.
Он заметил меня и поставил поднос.
– Макс, – просто представился он. – А откуда вы?
– Англия, – ответил я.
– О! Англия! Добро пожаловать, добро пожаловать, как вы? – его старательный стандартный акцент слегка меня удивил. – Хотите увидеть наши сокровища? Тайны аббатства Сен-Морис?
– Он уходит, – бросил брат Пелисье, встав из-за стола.
– А… правда, можно посмотреть сокровища? – спросил я.
Пелисье выдавил еще одну страдальческую улыбку. Господи, как же это сложно, читалось на его лице. Невозможно. Потом, не ожидая ответа, он взял меня за руку, вывел из трапезной, и мы пошли в вестибюль.
– Какая там сегодня погода? – спросил он женщину за стойкой.
– Снег, – она пожала плечами. – И завтра снег. Всю неделю снег.
Содержатель гостиницы вздрогнул и скривился, словно проглотил жабу.
– Пешком до Италии не добраться, – сказал он мне. – Под перевалом есть тоннель. Там ходит автобус. Два раза в день.
– Пойду по лыжным трассам, – я покачал головой. – В снегоступах.
– Слишком сложно, – повторил брат Пелисье и повернулся лицом к трапезной. – Ничего не выйдет.
Я открыл дверь на улицу. Площадь занесла белоснежная кипень. Я подхватил рюкзак, и тут меня кто-то окликнул.
Это был Макс. Он нервно огляделся и махнул мне рукой, приглашая следовать за ним, через мощеный дворик и вверх по каменной лестнице.
– Прости за брата Пелисье, – сказал он, впустив меня в свою келью. – Он не любит гостей.
– Зачем тогда гостиницу содержит?
– Аббат тоже не любит гостей. Теперь понимаешь?
На столе хромовой сталью сверкала кофемашина. Рядом с ней стоял ноутбук от «Apple», с другой стороны лежали брендовые наушники и еще какие-то эппловские причиндалы, а возле новехонькой стереосистемы красовался поднос с завтраком «для брата Клода». Макс заварил нам кофе. С полок, заставленных немецкой литературой, хитро поблескивали шедевры современных технологий. В окна валил снег.
– Я тут что подумал, – Макс протянул мне капучино. – Останься здесь, пока не закончится буря. Будешь есть в моей комнате, поспишь в дортуаре, а днем, когда Пелисье уйдет молиться, посмотришь сокровища! – Его лицо, круглое, как шар, озарилось улыбкой. – Возьми выходной! Рим за день не исчезнет!
И я взял выходной.
Келья Макса поистине была ларцом с тайниками: тут еще и кровать раскладывалась, освобождая место под кухонную поверхность с микроволновкой, холодильником и крошечной плитой.
– Мы здесь, в Сен-Морис, не то чтобы совсем монахи, – настаивал Макс. – Мы скорее каноники. И я не давал обет бедности!
– Да, но… фритюрница? – поразился я. – Не слишком?
– Другие не знают! Я говорю, что картошка-фри у меня по молитвам!
С аббатством совмещалась школа-интернат для мальчиков. Здания соединяла застекленная галерея. В тот год каникулы совпали с днями карнавала, и школа была закрыта, так что мы допили кофе и отправились искать мне кровать. Макс на цыпочках поднимался по лестнице и рассказывал истории о призраках. Когда мы дошли до пустого дортуара, он рывком распахнул шкаф с чистыми простынями и прокричал:
– Пелисье!
На обед он раздобыл еще один поднос с едой, но в келью вернулся красный как рак.
– Пелисье подозревает! Он хочет знать, почему брат Клод так голоден!
Я ел. Макс жаловался. На аббата. На учеников. На то, как много у него классов. На то, как часто приходится молиться. Еще он просил меня медленно произносить всякие «странные» английские словечки – вроде «mushroom» или «peculiar» – и хохотал, когда доходило до гласных и я вытягивал губы дудкой.
После обеда Макс показал мне аббатство. Мы осмотрели церковь, монастырь, ризницу и библиотеку, где мой гид без зазрения совести стаскивал с запретных полок оригиналы творений Ницше и Маркса. Я узнал, что аббатство Сен-Морис – это самый древний монастырь в Альпах, но в XVII веке его смела лавина, и новое здание выстроили рядом с прежним, а останки старого превратились в лабиринт ходов и подземных коридоров. Вверху, на скалах, виднелись металлические сетки: они защищали от обвалов и ограждали закрытую территорию, не принадлежавшую никому – не священную, но и не оскверненную. Макс назвал это место «долиной тысячи мучеников». Земля на огромном могильнике была твердой как камень.
В центре долины возвышалась капелла, посвященная святому Маврикию. Святой родился в Фивах в середине III века и командовал в римской армии легионом солдат-христиан. Легион послали в Альпы, в район нынешнего Шабли, прогнать местные племена, но перед боем солдат обязали принести жертву императору Максимиану. Воины отказались, ведь такая жертва в их глазах была кощунством, и в наказание в легионе казнили каждого десятого бойца. Это не сломило дух солдат, и децимацию провели снова – но даже повторная казнь не поколебала их решимости, и в конце концов император приказал казнить всех оставшихся воинов.
С тех пор святой Маврикий был очень популярен в королевствах Каролингов. Перед его алтарем помазывали на царство владык Священной Римской империи; его меч и шпоры использовались на коронациях австрийской королевской семьи; а еще говорили, будто он владел тем самым копьем, которым римский солдат пронзил ребро Христа – ныне копье хранилось в Вене, в императорском дворце, на пурпурной бархатной подкладке. Первое аббатство выстроили на месте подвига мучеников в 515 году. Его предназначением была охрана узкого прохода в долине Роны. Здесь останавливались паломники, идущие к перевалу Гран-Сен-Бернар, здесь приносили свои дары знатные люди. Теперь эти дары хранились в склепе, как и реликвии замученного легиона.
– Мы очень гордимся нашими сокровищами, – шепнул мой проводник. Щелкнул цилиндровый замок, и окованная дверь отворилась. – В сентябре мы проносим их по городу. Епископы приезжают аж с самого Египта. Но они все время недовольны. Они думают, тут можно покататься на лыжах. А это другой Сен-Морис.
Внутри я увидел десяток остекленных витрин. Макс показал мне реликвии. Вот кувшин, украшенный драгоценностями – его подарил монахам сам Шарлемань. Вот шип из тернового венца Христа – дар Людовика XI, святого короля. А вот резной сундук, где хранятся кости святого Сигизмунда и его детей. И серебряный бюст с черепом святого Кандида.
Перед тем как уйти, Макс осмотрел углы.
– На случай, если кто прячется, – сказал он. – Как-то раз мы тут заперли одного и забыли.
– Он умер?
– О да.
– Но это ужасно!
– О нет, – Макс снова заалел и захихикал. – Он принял смерть мученика.
В тот вечер приютивший меня монах сделал очень много картошки-фри. Когда я откинулся, сытый и довольный, он шарил в интернете – искал видео с лондонских променадных концертов. Потом мы смотрели запись «Земли надежды и славы», Макс напевал про себя и размахивал воображаемым британским флагом.