Школа в Кармартене (СИ)

– С чего бы цилиням щебетать? – сдвинула брови Тангвен. – Ведь цилинь – это носорог!
– Да, действительно. Я, верно, ошибся, – беспечно рассмеялся Сюань-цзан.
Лодка-дракон причалила к яшмовым ступеням, выходящим прямо из воды. Удивительные цветы и деревья цвели над озером. Все четверо поднялись и прошли в старинные ворота, на которых красовались парные надписи дуйлянь. «На Цзинхэ, где простор голубой, угасает и тонет закат», – продекламировал Сюань-цзан первую из надписей. «Мы далёко заплыли с тобой, хорошо бы вернуться назад», – пробурчала Тангвен, даже и не думая читать вторую дуйлянь, но все же вошла вслед за всеми в беседку. Внутри беседка была отделана просто и вместе с тем с необыкновенным вкусом. Разные оттенки коричневого и зеленого радовали глаз. У входа росло коричное дерево. Под деревом на столике лежала цитра и стоял прибор для письма. Внутри Сюань-цзан расположился в свободной позе, повел рукою вокруг и сказал:
– Ну вот. Это и есть павильон Яшмовых стрекоз, или беседка Созерцания цветов стрелолиста. Хотите чаю?
– Но как мы здесь оказались? – спросил Афарви.
– Ну, нам ведь нужно где-то проводить спецкурс, – убедительно сказал Сюань-цзан. – Нам нужно какое-то место с жаровней, с тонкой бумагой на окнах, с каллиграфией Ван Вэя на стенах и живописью в жанре «цветы и птицы», с феями-прислужницами… – словом, хижина отшельника в горах.
– Вы что-то путаете, – сказал Афарви. – Хижина отшельника в горах вовсе не такова, и каллиграфия Ван Вэя не сочетается с живописью в жанре «цветы и птицы».
Сюань-цзан рассмеялся, закрыв лицо рукавом.
– Хорошо, – сказал он. – Тогда я скажу вам начистоту. Я немножко поколдовал тут. Вас это устроит?
– Меня никак не устроит наставник, который в профиль так сильно похож на лису, – сказал Афарви.
Сюань-цзан рассмеялся еще громче.
– А вы не очень-то вежливы, – заметил он. – Ну ладно, ваша взяла. Я не ваш наставник.
– Я понял это сразу. Еще когда вы грозились прибить меня за то, что я задаю слишком много вопросов. Мой наставник никогда не сделал бы этого. Он любил, когда я задаю вопросы.
– Но он оставил меня за себя, – сказал лис-оборотень,  [41]тут же на глазах превращаясь в красивого и изящного молодого человека. – Правда, он не просил меня принимать его облик, – хихикнул лис, – но просил занять вас до его возвращения. Ведь мы с ним большие друзья, хоть я и оборотень, так сказать, по рождению и воспитанию.
В это мгновение на порог беседки ступил Сюань-цзан.
– Ваши ученики – настоящие дьяволы, – пожаловался оборотень. – Сразу взяли меня за горло, крыли так и сяк и обзывали лисицей.
– Зачем же нужно было притворяться? – упрекнул его Сюань-цзан. – Сказали бы: так и так, я Ху Юань-мэй, третий в роду Шусяньских лис.
– После этого от меня бы и костей не нашли, – шутливо пожаловался Юань-мэй, поглядывая на студентов как бы с опаской.
– А для чего было насмешничать и проверять наши познания путем таких немилосердных уловок? – в свою очередь, упрекнула его Тангвен. – Пусть мы и не преуспели в учении, но зачем же насмехаться?..
– Ах, барышня, – отвечал оборотень, смеясь, – одним цилинем больше на ветвях, одним цилинем меньше… я думаю, небесная лазурь не потускнеет только от того лишь, что в ней споет свою простую песнь какой-нибудь цилинь.
– Позвольте спросить у вас, господин Ху, – набравшись смелости, сказал Афарви. – Видите ли, дело в том, что у нас здесь есть преподаватель… одной с вами породы. Он даже ведет у нас спецкурс в этом семестре. Вы не встречались с ним? А если да, то как он вам показался?..
– Я удостоился чести беседовать с ним мимоходом, – с улыбкой молвил лис, – и могу так вам сказать: мой досточтимый собрат, конечно, обладает самым полным букетом добродетелей, один лишь за ним водится грешок: уж больно он любит таскать кур и жрать их. Нет для него более высокого наслаждения в жизни. Задушит – и жрать. Что же до вашего покорного слуги, то я нахожу неизмеримо большее наслаждение в поэзии, в игре на цитре, в шашечной партии. С юности балуюсь каллиграфией и – уж вы простите – люблю создать одну-другую оригинальную вещицу без помощи прикосновений рук.
– Ну, коль скоро уж вы создали этот изысканный павильон, так удачно расположенный и убранный с таким вкусом, – сказал Сюань-цзан, – я, пожалуй, и впрямь воспользуюсь обстоятельствами и проведу здесь спецкурс о Лу Ю.
Лис-оборотень, сложа руки, уселся поодаль, притворно закрылся веером и в следующие пять минут только состроил Тангвен одну или две гримасы.
– Итак, поэзия эпохи Сун сходна с плодом оливы. Вкус ее распробуешь не сразу, однако, распробовав, найдешь в нем множество тонких оттенков. Это справедливо и в отношении Лу Ю. Возьмем его прославленные стихи о цветении сливы мэйхуа.
– Интересно, почему это все, кто слагает стихи о мэйхуа, не могут избежать пошлости, едва лишь возьмутся за кисть? – бесцеремонно заметил Ху.
Сюань-цзан возмутился, но передумал цитировать стихи о мэйхуа.
– Это справедливо и в отношении Лу Ю, – повторил он, – который сложил некогда по случаю такие строки:
 
 
В павильоне прохладном
 
поет беззаботная флейта.
 
Десять лет бродил своевольно,
 
печалясь о времени светлом.
 
Потоком уносит упавший ствол,
 
никто не вспомнит о нем,
 
Сама не знает сухая полынь,
 
куда ее гонит ветер.
 
У золотого колодца платан
 
пронизан солнцем насквозь,
 
Рябью подернулся синий пруд,
 
чуть колышется тина.
 
Человеку свойственно счастья искать —
 
издавна так повелось.
 
Подробней об этом говорить
 
разве необходимо?
 
 
Тут слушающих его студентов удивительным образом осенила одна и та же мысль – ясная, как капля дождя в листве утуна, и прозрачная, как небо в Чэньюане: стоит ли, в самом деле, распространяться о вещах самоочевидных?..
На этом и закончился спецкурс по творчеству Лу Ю в школе в Кармартене.
* * *
Обдумав хорошенько все происшедшее за последний учебный год, Мерлин поднялся на башню Парадоксов, оглядел окрестности и сказал энглин:
 
 
– И зачем мне тащить этот груз?
 
Ведь меня здесь и в грош не ставят!
 
Что я школой все время занят?..
 
Вот возьму-ка я и женюсь!
 
 
– Женитесь, женитесь, дорогой учитель, – беспечно отозвался Ллевелис.
– Что-то мне не нравится ваш тон, – буркнул Мерлин. – Вы на что-то намекаете?
– Да нет, – заверил его Ллевелис. – А вдруг она захочет почистить вашу старую шляпу?
– Как… почистить? – оторопел Мерлин.
– Обыкновенно. Платяной щеткой.
– Ну и что ж такого? Ну и пускай себе почис… э-э… нет. Это уж… нет. Вот вы всегда, Ллевелис, рисуете такие какие-то ситуации… крайние, – досадливо поморщился Мерлин и стал быстро спускаться с башни. На третьей ступеньке сверху он обернулся и крикнул: – Будет еще всякий молокосос меня учить!
На шестой ступеньке он опять обернулся и спросил:
– А что, вы думаете, она действительно эдак вот может? Взять и..?
Ллевелис решил, что больше препираться с Мерлином он не будет, отвернулся и окинул взглядом школьные башни, городские шпили и поспешно утекавшую вдаль реку Аск.