Метод Пигмалиона

кальяном, осмотрелся с улыбкой и
подумал: здравствуй, новая жизнь! Затем мы
сфотографировались и наделали кучу общих фотографий.
Расплатились, прогулялись. Снова сфотографировались. К
позднему вечеру разошлись. Со многими – навсегда.
О том, что некоторых людей никогда больше не
увижу, я совсем не жалел. По большому счету, они для меня
ничего не значили. Вот они есть – вот их нет. Чертов клубок
змей. В глаза друг друга любят, обнимаются, целуются, а
стоит кому-нибудь отойти – перемывают кости. Не
удивительно, что женской дружбы не бывает: жизнь напоказ
и ради того, чтобы кому-нибудь о ней рассказать. Других
унижают, чтобы на их фоне выглядеть лучше. Мне такое
было чуждо. Я не хотел никого обсуждать, о ком-то
сплетничать, кому-то что-то доказывать. У меня всегда была
своя жизнь, свои взгляды, свои правила, свои интересы, а о
том, что у кого-то что-то происходит, складывается или не
складывается, я вовсе знать не хотел. Это меня не касалось.
Они просто говорили, чтобы говорить. Меня тоже явно
успели обсудить, пока я был в туалете, пока занимался
своими делами, пока учился. Я был хорошей темой для
обсуждения: не особо общительный, неприметный и вообще
единственный мужчина в группе. Этого было более чем
достаточно, чтобы насочинять обо мне чудовищных историй
и баек.
После выпускного я планировал устроиться в школу.
Главным страхом была возможная неспособность
установить педагогический авторитет. Учителям нельзя
давить психологически и физически, а подростковый период, начиная с кризиса отношений в одиннадцать лет, был
довольно бурным и проходил под эгидой расстановки
117
авторитетов. Для молодого учителя это могло стать большой
проблемой и закатом так и не начавшейся педагогической
карьеры. Как реагировать, если обучающиеся будут
обращаться на ты, шуметь на уроках, угрожать или
паясничать? Что делать, если в спину кинут учебник? Сама
по себе психология детства несложная, и дети растут с
привычкой подчинения взрослым, но некоторые
современные родители пытаются решить любую проблему
за ребенка, видя в педагогах врагов, которые почему-то
хотят расправиться с их детьми. Родители будут кричать и
жаловаться во все инстанции, пытаться подставить или даже
физически надавить и запугать. После этого они будут ждать
нормального отношения к своему чаду, создав негативную
ассоциацию с ребенком. Будут подавлять для ребенка
авторитет педагога, а потом станут винить учителя в том, что
он не справляется со своими обязанностями. Как объяснить
им все это, как донести до них то, что человек не станет
слушать педагога без авторитета, я еще не знал. В двадцать
первом веке не так страшны дети, как их родители. С детьми
всегда можно договориться, поскольку они живут школьными
взаимоотношениями и это их мир, их интересы, их жизнь.
Родители же либо помогают детям и советуются с
педагогами, как им вместе решить проблему, либо все
сваливают на педагога. К счастью, последних меньшинство.
Переступая порог школы, я в голове прокручивал
детскую психологию, в особенности – детские кризисы: первый год жизни – кризис мировоззрения, три года – кризис
отношений, семь лет – кризис мировоззрения, одиннадцать
лет – кризис отношений. После каждого кризиса следовал
сензитивный период, соответствующий проходящему
кризису. До одиннадцати лет можно было манипулировать
глупостью, после одиннадцати – общественным
непринятием. Как бы неприятно это ни звучало, но
манипулирование в педагогике необходимо в силу того, что
118
дети пробуют нарушать правила, исследуя мир, выпускают
исследовательские зонды, и тут важно обозначить границы
дозволенного, в противном случае они подавят авторитет.
Именно поэтому так важно первое знакомство. Это
отправная точка.
– Здравствуйте, – произнес я, зайдя в кабинет
директора, – мы с вами