Метод Пигмалиона

бы меня в депрессию. Организм защищался и
ходил вокруг да около проблемы, но не касался ее самой.
Одним из вариантов решения стало создание группы
в сети с цитатами из книг. Малая форма мне представлялась
наиболее возможной, потому что большие тексты люди не
любили оценивать. Я назвал ее «Современный чтец». Не
могу сказать, что звучало хорошо, и я это сознавал, но
менять название не стал, потому что не гнался за внешней
атрибутикой. Мне хватало того, что я могу как-то общаться, чем-то делиться и, таким образом, взаимодействовать с
внешним миром. Иногда я писал свои собственные цитаты и
выдавал их за авторством классиков. Люди это съедали
зачастую без вопросов.
Перед сдачей ЕГЭ я не знал, куда хочу поступить, и
потому выбрал те предметы, какие мне больше всего
нравились. Русский язык, литература, обществознание.
Опираясь на предметы, которые я сдал, выбрал
специальность – филолог. Это было странным для меня. С
одной стороны, я не любил тратить время впустую, поступать нерациональным образом, и, в то же время, я так
поступил. Я выбрал специальность, просто сдав предметы, которые больше нравились. Литература мне была интересна
из-за этикета, который я постепенно изучал. Я любил чистоту
в классике. Конечно, этот предмет в школе подавался
отдельно от жизни писателей и поэтов, которые не были
такими добрыми, хорошими, еще и всегда на голову впереди
других, а почти все матерились, пили и ходили по
проституткам, но то, что они делали, их яркие труды, вызывали волнительные чувства. Читая книги, я
100
наслаждался, словно чувствовал чистую любовь. Не ту, что
эгоистично стремится захватить предмет обожания, а ту, что
вызывает желание растворения и блаженства. Это было
чем-то невероятным. Вечерами, в зависимости от
настроения, я читал стихи Есенина, Пушкина, Киплинга, Лермонтова, Асадова, Заболоцкого и всех прочих, кто
казался мне интересным. У каждого поэта были какие-то
свои хорошие стихи, но не было ни одного, кто написал бы
хорошо все. Наверное, это невозможно.
Социальная изоляция сохранялась и сводила меня с
ума. Я испытывал физические страдания от того, что
находился среди людей один. Возникали тревожные
состояния. Нарушилась эмоциональная сфера. На короткий
промежуток времени мне становилось весело и вроде бы
хорошо, а потом вдруг делалось плохо, затруднялось
дыхание, и я лез на стену. Я мечтал об общении с людьми и
влиянии на них, но мысли были агрессивными и в них я
нередко убивал собеседников довольно жестоким образом: вырывал язык, разрывал рот, просовывал руку в горло и
выдирал кишки, прорвав пальцами желудок. Расстреливать
из пистолета, который вдруг оказывался у меня в кармане, было мало и слишком просто, нужно было несколько
десятков раз воткнуть нож в грудную клетку, провернуть, затем обойти человека, упавшего на колени с застывшим в
глазах ужасом, и перерезать ему горло, слыша, как он
булькает кровью. Желание общаться было то грубым и злым, то мягким и добродушным. Порой я хотел спасти миллионы
людей от страшной болезни и дать им счастье, жертвуя
своим собственным, а порой хотел видеть в глазах людей
даже не страх, а самый чудовищный ужас, какой только
можно было представить. Мое внутреннее состояние было
нестабильным, и это порой проявлялось во внешнем мире. Я
мог мягко отреагировать на чью-то колкую шутку, а мог
взорваться от того, что кто-то задел меня в транспорте. Быть
101
среди людей и не иметь с ними контактов оказалось
болезненно. Тревога вызывала какую-то ноющую боль
внутри, которая понемногу сводила с ума. Меня это
донимало, и я решил, что какими бы глупыми люди ни были, общаться с ними все же надо и без этого жить никак нельзя.
Нужно было давно последовать банальному
психологическому принципу: если человеку