Хитиновый покров (СИ)

Проходимец. Она бы назвала его так. Не сын богатенького папочки, не наркоман, не моральный урод. Он проходимец, который специально хочет казаться хуже, чем он есть, чтобы скрыть что-то, что имеет оттенок.
Виктория прикладывает все усилия, чтобы рассмотреть эту каплю цвета в нем; а добравшись до желаемого, не отскакивает в ужасе, не скрещивает пальцы, не хватается за распятие.
Лишь говорит ему:
— Я тоже люблю цвет крови.
Нейтан вылепливает из нее Мадонну — жесткая и несломленная Виктория оказывается мягкой и покорной, как глина, когда ей что-то нужно; а ему нужна она — с латунной ночью, плескающейся на донышке глаз, с острыми ключицами и всегда ледяной кожей, которую невозможно согреть.
Она знает, как сделать ему спокойно; он знает, как добиться желаемого. От его истерик у нее часто болит голова, но Нейтан знает лучшее средство от головной боли — начиная от синих круглых таблеток и заканчивая жестким сексом в лаборантской.
Виктория одним своим появлением в комнате превращает все вокруг в какое-то дешевое реалити-шоу, мягко касается его плеч и целует в щеку, говорит, что хочет новое платье, а уже через секунду утверждает, что остатки денег, внесенных его папочкой, пожертвует в фонд помощи онкобольным.
Виктория — волна, размывающая его следы на песке; вечное прикрытие от всего. Она любит его темноту, живет в ней, но, уходя, никогда не выключает за собой свет.
За это он ее не любит.
За это она любит его.
Поэтому, когда Прескотт сидит на высоченном подоконнике ее кабинета, поджав под себя ноги и стряхивая пепел в окно, Виктория не говорит ему ни слова — подумаешь, пепел, кто поверит, что у нее в кабинете кто-то может курить?
Кому вообще есть до этого дело?
— Отец хочет, чтобы ты это сделала, — говорит он. — Ты и Прайс.
— Прайс? — Виктория поправляет черное узкое платье — в таком можно идти на прием к президенту или сниматься в рекламе. — Есть хирурги лучше ее.
— Но нет хирургов лучше тебя, — возражает Нейтан.
Виктория думает, что когда он не обдолбан, то вполне себе адекватен, только с логикой по-прежнему не дружит.
— Нейт, нельзя просто так взять и пересадить какой-то орган. — Она качает головой, и светлые волосы серебром переливаются в лунном свете. — От скуки. Или потому что захотелось. Но и таблетками мы больше не можем тебя лечить. Это не помогает. И все твои... — она запинается на секунду, — другие лекарства тоже не помогут. Ты убиваешь себя, Нейт. Рано или поздно ты умрешь, если не остановишься.
— Мне нужно новое сердце, — глухо отвечает Прескотт. — Просто дай мне его. И не еби мозги.
— Твои анализы не позволяют этого сделать, — отрезает Чейз.
— Мои деньги позволяют это сделать, — раздраженно бросает Нейтан. — Просто найди мне донора, мать твою. Я не хочу терпеть тысячи операций, когда можно сделать одну и забыть об этом.
— Слишком много противопоказаний и рисков, — качает головой Виктория, присаживаясь на краешек стола.
— Хочешь, чтобы я умер? — шипит он. — И все закончилось, да?
Он видит, как ей хреново: Викторию ломает похлеще его самого, ей даже не надо для этого закидываться таблетками; ее просто выворачивает наизнанку — того и гляди, повиснет на своих тоненьких стальных нервах, которые, как Прескотт знает, на самом деле очень легко порвать.
Конечно, она хочет, чтобы все закончилось. Это же Виктория — она только с виду такая дрянь, а на самом деле Прескотт знает все ее нежные места и потаенные точки; надавишь — и она заплачет.
Как сейчас.
Черные лодочки с негромким стуком падают с ее ног, и на миг она кажется Нейтану маленькой запуганной девочкой.
Он быстро одергивает себя — Виктория меняется вместе с окружающим миром, ей в этом завидовала даже Эмбер, ну, тогда, когда еще не была полужива. Вот сейчас ей выгодно стать хрупкой и невинной, но предложи он ей повернуться и раздвинуть ноги — она бы превратилась в воплощение покорности и секса.
Или обожгла бы его щеку пощечиной — ей так нравится иногда показывать свою власть над ним; или не показывать.
А еще Чейз умеет доводить до грани — она знает добрую сотню способов заставить его балансировать на пороге смерти, а потом вернуть оттуда живым. Выжать все из обдолбанного тела. До последней капли. О да, его Чейз в этом профи. Не зря же она кардиохирург.
Он умеет колоть так, чтобы не оставалось следа; она умеет искать невидимые отметины своим врачебным чутьем, ставить электроды и кричать «разряд» самой себе — потому что показать его вот таким, обколотым или закинутым, кому-то — значит принять поражение.
И именно эта ее способность напоминает Нейтану, благодаря кому он еще жив.
Если такие, как он, вообще знают слово «благодарность».
Тонкая россыпь цепочек-браслетов на запястье, что он подарил ей, слабо поблескивает, отвлекая его внимание.
Прескотт смотрит на нее, и Виктория видит в его наполненных тьмой глазах нежно-молочный отблеск.
Надежда.
— Ладно. Назначу тебе еще одно УЗИ, ангиографию и повторную коронарку, — тихо говорит она. — И поговорю с Прайс, если ты так этого хочешь.
Нейтан легко спрыгивает с подоконника и подходит к Виктории; короткий, колкий поцелуй в губы — словно скрепление договора, — и тьма в глазах Прескотта вновь возвращается на место, поглотив всякую надежду на цвет.
— Но нужно успеть все это сделать до того, как...
— Как? — напрягается Чейз.
— Как эта сука очнется.
*
Если бы Макс было не так мучительно больно, как сейчас, она не смогла бы дышать, но боль — лучший проводник, поэтому Колфилд сжимает зубы и идет работать.
До полудня она возится с папками, ожидая Хлою из операционной, после приносит ей обед, еще дважды сверяет график операций, убеждаясь, что все под контролем, и ныкается в ближайший свободный угол на собственный перерыв.
Из ангела-хранителя за спиной очень легко стать тенью под ногами.
Прайс раздражена — или у нее просто болит голова; Макс с ней почти не разговаривает, лишь давит, душит в себе желание прокричать в лицо: «За что?».
Когда тебе девятнадцать, ты можешь срываться; но не на той, кто стала для тебя синонимом времени.
Отличное сравнение, думает Макс: Хлоя утекает сквозь ее пальцы так же, как время.
— Колфилд, отменяй Розана, у него открылось кровотечение, не спасли, — оброняет Уильямс, стрелой проносясь мимо нее. — Скажи Прайс, что вместо него пойдет Денали, у нее овал, а затем Дэвис.
Макс подскакивает, достает ежедневник и бежит вслед за главой приемного отделения.
— Подождите, Джастин! Денали уже оперирует Хейден, прямо сейчас!
Уильямс спускается по лестнице и, не сбавляя шаг, бросает через плечо:
— Значит, пусть возьмет следующего. Я же не могу все контролировать!
Студентка замирает, не понимая причину перемены настроения медика, но Джастин сам останавливается и смахивает капли пота со лба.
— Прости, Макс, — извиняется он. — У нас школьный автобус перевернулся с моста, почти все погибли, я не знаю, когда было настолько... — Пауза. — Вроде и людей хватает, а ты сидишь и... — Пауза. — Просто иди к Прайс, там разберешься.
Он разворачивается к Макс спиной и бежит в приемку, и сквозь прозрачные стеклянные двери Макс видит десятки людей с каталками, кроватями, колясками, капельницами. Ей отчего-то становится страшно.
Макс застает Хлою у нее в кабинете работающей за компьютером, безразмерно уставшей и какой-то осунувшейся, но спросить, что случилось, у практикантки не хватает духу.
Поэтому она молча ставит перед Прайс заранее купленный в автомате кофе и садится рядом, открыв вечный ежедневник.
— Хлоя, я взяла у Эллы новый список операций, — говорит она. — Мне нужно полчаса, чтобы все проверить. Если все будет хорошо, то...
Хлоя поднимает на нее сапфировые глаза с невероятно расширенными зрачками, и Макс пугается этого взгляда — словно ее ребра пропарывают мешки легких, создавая невероятную, всеобъемлющую боль в груди, расходящуюся по каждой косточке.