Хитиновый покров (СИ)

И она теряется в Макс — такой нежной, живой и теплой, податливо-шелковой и такой ее.
Они целуются несколько минут, Макс до сих пор чувствует на губах Хлои вкус вишневых вафель и вдыхает запах спиртового раствора от царапины на щеке; футболка на Хлое почти совсем задралась, и теперь они соприкасаются кожа к коже. Макс дрожит с головы до пят, не в силах контролировать себя, а Хлоя все прижимает и прижимает ее к себе, тянет ближе, целует, отталкивается, делает вдох — и снова.
Губы. Руки. Пальцы.
Макс думает, что утром Прайс попросит прощения, скажет что-то обидное или острое, но это будет утром, ведь сейчас, именно сейчас Хлоя по-настоящему ее.
Они не раздеваются, не скидывают одежду, нет, они не позволяют себе ничего лишнего — и одновременно пробуют друг друга так, как никогда раньше: Хлоя — хирургически-внимательно, сосредотачивая ощущения на кончиках пальцев, касается шеи, позвонков, острых ключиц; Макс — совсем неопытная, необузданно-нежная — оставляет мокрые дорожки поцелуев на точеных плечах Прайс.
Макс помнит, что обещает разбить свои ребра, чтобы показать свое сердце Хлое, обещает ждать ее, всю черно-белую жизнь, монохромную и скучную, ждать синего всполоха на горизонте, шторма на море, агоничного океанного тайфуна.
Прайс смеется и целует крепче; у Макс ноют губы; но ни одна из них не может оторваться от другой.
— Ты поместила меня внутрь ада, — шепчет Хлоя ей в макушку, пуская по телу россыпь мурашек. — Я не знаю, где выход.
— Я покажу. — Колфилд дрожит и падает на кровать, увлекая за собой Прайс.
Хлоя тяжелая, но не настолько, чтобы Макс потеряла дыхание; и они целуются, разговаривают, сплетают пальцы, прижимаются друг к другу, и после Макс отчетливо помнит миг, когда Хлоя закрывает глаза и засыпает в ее руках.
Беззащитная, теплая и такая ее.
Макс гладит ее щеку тыльной стороной ладони, убирает волосы с лица, прикрывает одеялом и шепчет одними губами:
— Пожалуйста, пусть это не заканчивается.
*
Первое, что чувствует Хлоя, проснувшись, — тепло.
Невероятное тепло человеческого тела рядом с собой — такое давно забытое и похороненное глубоко внутри ощущение.
И кофе — жгучий и терпкий кофейный аромат, повисший в воздухе.
Хлоя открывает глаза и усмехается.
Макс Колфилд сидит на ее кровати, в ее рубашке, с ее чашкой кофе, улыбаясь так, будто Прайс — лучший человек на свете.
И серьезно так, нахмурив брови, говорит:
— Только не прогоняйте меня. У меня кофе есть.
Хлоя смеется, принимает чашку из рук студентки и качает головой.
Она не собирается ее прогонять. Нет, кто вообще прогонит человека, принесшего кофе в постель? Никто. Поэтому Прайс молча делает несколько глотков и тянет Макс к себе.
Колфилд удобно устраивается на сгибе локтя, и Прайс, поглаживая ее по голове, думает, что Макс вот-вот замурчит.
Наваждение — самое слабое слово, которым Прайс оценила бы все происходившее вчера. Помутнение рассудка. Необходимость.
Чертова слабость.
«Что ты делаешь, Прайс?» — голос Истера в голове.
Ты же себя потом оттуда не вытащишь.
А если она не хочет этого делать, если ей комфортно здесь и сейчас, с этой странной амальгамно-надломленной девочкой-студенткой, которая приносит по утрам кофе напополам с морозным утром?
Что же это, думает Хлоя, лениво перебирая каштановые пряди, зависимость? Отчаяние? Потребность в доверии? Человеку нужен человек?
Она разберется в себе, она обещает это вот уже как несколько недель, обязательно разберется, распишет все на своих друзьях-стикерах, оставит только самый важный, самый сложный вопрос; но все это — потом.
А сейчас...
— Какие планы на сегодня?
Макс открывает глаза, будто очнувшись от транса, и мотает головой.
— Никаких. — Пожимать плечами, лежа на руках у Хлои, не очень удобно, но у нее получается. — Учить анатомию, разве что. Мне нужны хорошие баллы, чтобы попасть туда, куда я хочу, сохранив стипендию.
— А куда ты хочешь? — Хлоя поворачивается к ней и заглядывает в глаза.
Макс отводит взгляд — этот разговор она планировала не здесь и не сейчас, и почему-то чувствует, что он приведет к ссоре.
— На сердечно-сосудистую, — тихо отвечает она, не глядя на Прайс.
Хлоя на секунду замирает, а потом двумя пальцами берет ее подбородок и поворачивает лицом к себе.
— Куда? — переспрашивает она.
— Я хочу быть как Вы, — уже увереннее отвечает Макс.
— Я не слышала ничего более... шаблонного, — фыркает Прайс, абсолютно не поверив ей. — Хотя нет, ты могла сказать мне это после первой ночи вместе. О, погодите-ка! Это и есть наша первая ночь! Тогда да, все шаблоны просто рассыпались вокруг меня.
Макс обиженно поджимает губы.
— Вообще-то, — ровным голосом говорит студентка, — если Вы посмотрите мою карту, то мой будущий профиль выбран как «хирургия». Без направленности. Так что я хотела быть хирургом еще до встречи с Вами.
Хлоя откидывается на подушки и заводит руки за голову, рассматривая белоснежный потолок.
— Ну так и шла бы на пластику, там, кстати, и фотографировать тоже можно, — усмехается кардиохирург. — Некоторым это даже нравится.
Макс вспыхивает:
— Думаете, я не справлюсь?
Вопрос звучит резко — пожалуй, даже слишком: Хлоя тянется к сигаретам, лежащим на прикроватном столике, и закуривает; и Макс понимает, что все — вот он, этот переломный момент: ее Хлоя становится доктором Прайс.
— Думаю, ты слишком мало всего повидала, чтобы стать как я.
Макс вскакивает с кровати и судорожно влезает в джинсы, натягивает носки, свитер — прямо поверх футболки Хлои, чертыхается, понимая, что забыла белье в ванной, но не возвращается за ним.
Обида, несвойственная ей обида царапает изнутри отравленными когтями.
Надменная, заносчивая, самоуверенная доктор Хлоя Прайс лежит на кровати, закинув ногу на ногу, и курит, наблюдая за действиями студентки. Наваждение закончилось. Потребность прошла. Теперь Макс снова практикантка Хлои, теперь Хлоя снова куратор Макс.
И как обе эти противоположности оказались утром в одной кровати, знает только сам господь.
— Вы... Вы... — Макс не в силах сдержать эмоции.
— Ну? — поднимает бровь Хлоя, лениво вставая с кровати.
Макс теряет дар речи: кроме полупрозрачной майки на бретельках и тонких лент стрингов, на Хлое ничего больше нет; и Колфилд делает то, что ей несвойственно.
Она пялится.
Почти совсем мальчишеская, угловатая и резкая фигура Хлои притягивает ее взгляд, заставляя проглотить все невысказанные слова; и Макс глупо вздыхает, пропуская этот образ сквозь себя — Хлоя настолько худая, что сквозь ткань в ложбинке между грудью у нее отчетливо проступают тонкие косточки.
Ее бедра — две острые прямые линии, на которых держится белье, с натянутой кожей; кажется — только Хлоя выгнется, как она порвется, разорвется напополам, обнажая кости.
Макс почему-то думает, что месяц назад Хлоя такой не была — по крайней мере, в вырезе ее футболок нельзя было разглядеть череду просвечивающих сквозь кожу костей, да и плечи не были такими резкими; и невольно сердце студентки сжимается от жалости. Хлоя улавливает это — наклоняется за футболкой (Макс считает позвонки и ищет крылья среди лопаток) и быстро накидывает ее поверх.
— Ну так, Колфилд, заканчивай предложение. — В хитрых синих глазах скользит интерес.
— Вы невыносимы. — Макс сглатывает, стараясь не смотреть на черную натянутую ткань белья — футболка оказывается на порядок короче, чем нужно.
— И в чем же я невыносима? — Хлоя делает шаг к ней.
— В своем эго. — Макс берет себя в руки. — Я обязательно стану такой же, как Вы. С одной только поправкой — я не буду тыкать своей важностью всем в лицо! И еще...
— Стоп! — Прайс вытягивает вперед руку. — Заткнись, Колфилд. Ты хочешь сказать не то, о чем думаешь.
Макс осекается; ее плечи опадают, и она как-то поникает, словно осознает, сколько глупостей могла наговорить.