Хитиновый покров (СИ)

Прайс молча переводит на нее затуманенные температурой глаза с покрасневшими овалами вокруг них, с минуту думает и наконец говорит:
— Давай. И принеси мне ведро ледяной воды.
— Хотите помыть пол? — Макс непонимающе делает пометку в блокноте.
— Нет, — отвечает Хлоя. — Хочу утопиться.
Колфилд пытается улыбнуться, но, глядя на впалые щеки кардиохирурга с линейно-вычерченными скулами, чувствует желание отвезти Прайс домой.
— Вы не можете уйти? Я могу Вас прикрыть. Скажу Чейз, что Вы на операции.
— У кого? У гинеколога? — Хлоя закатывает глаза. — С ней такое не прокатит. Но мне нравится твоя мысль. — Она встает, опираясь ладонями о стол. — Пойду спать в ординаторскую, там есть свободная кушетка, я точно знаю.
— Откуда?
— Там Уильямс как-то спал. — Зевая, Прайс скидывает с себя белый халат. — Если что, скажи Чейз, что я на обходе в интенсивке.
— А что, если...
Дверь захлопывается прямо у студентки перед носом, и Макс раздраженно фыркает: похоже, Прайс не то что не воспринимает ее всерьез — она вообще ее никак не воспринимает.
Колфилд знает: с чертового субботнего вечера прошло уже тринадцать дней, и слова, которые Прайс сказала ей за все это время, можно пересчитать по пальцам. Сегодняшний диалог, пожалуй, самый конструктивный: Хлоя хотя бы ответила на ее вопросы. Обычно Макс появлялась в ее кабинете с утра, получала листок с заданиями и убегала их выполнять, отчего к концу дня валилась с ног от усталости.
Прескотта она больше не видит и почему-то думает, что к этому приложила руку Прайс. Нейтан все еще работает в реанимационном отделении, но, говорят, почти не ассистирует — только смотрит да записывает показания приборов.
Колфилд — волком воющий раненый зверь, но она делает все, чтобы не говорить об этом миру; лишь ее движения становятся вымученными, острыми, четкими: больше не поправляет волосы, не перебирает пальцами бусины браслета, не вертит в руках длинный заточенный карандаш. Макс — ходячая стабильность, заземленный ток, ушедший разрядом в землю.
Но она знает, как и Хлоя, наверное, тоже уже знает, как знает и Истер: это чувство, с каждым днем пускающее в ней корни все сильнее и сильнее, уже не пройдет. Макс не добавляет «никогда» — она ненавидит это слово, — поэтому просто кивает себе самой: да, не пройдет.
Она ловит мгновения с Прайс, собирает их и закупоривает в бутылку, носит в себе и лелеет, никому не показывая: Хлоя, пьющая кофе из бумажного стаканчика (Макс стыдится принести ей снова термокружку); Хлоя, наклонившаяся к ней, чтобы поправить халат; Хлоя, курящая в закоулке у служебного входа; Хлоя, долго сидевшая в машине, прежде чем поехать.
Вся жизнь Макс делится на больницу и ее комнату. В больнице она живет, в комнате — пытается выжить.
Но она все еще боится себе признаться, что Хлоя Прайс стала для ее внутреннего моря тайфуном, царственно-прекрасным в своей немой опасности.
— Что насчет шторма? — спрашивает Макс у Джастина. — Ой, простите, я имела в виду, что насчет мисс Смит? Я была в ее палате, она сказала, что карта до сих пор у Вас...
Уильямс — в теплом вязаном свитере с оленями, широких джинсах и лиловых кроксах — качает головой.
— Макс, ты себя загонишь, — говорит он. — Пойдем выпьем чаю?
Колфилд соглашается.
Электрический чайник у Джастина в кабинете весело кипит, переливаясь всеми оттенками радуги, и Уильямс подает сидящей на кушетке Макс огромную кружку чая — сразу с тремя пакетиками. Студентка щедро сыпет четыре ложки сахара и с наслаждением делает глоток.
Уильямс разглядывает ее голубыми глазами из-за очков-половинок и думает, что Колфилд похожа на мокрого воробья.
— Ты много делаешь, — замечает Джастин, дуя на обожженные стеклом кружки пальцы. — Ради чего? Хочешь «отлично» в листе практики?
— Доктор Прайс никогда не поставит мне «отлично», — грустно улыбается Макс. — У нас с ней... некоторые разногласия.
Уильямс прислоняется к столу и молчит; в голове у практикантки проносится мысль, что он и Хлоя неуловимо похожи. Прайс вообще имеет свойство оставлять частичку себя в предметах или людях; наверное, Макс просто теряется в одинаковых цветах глаз.
Но вот взгляд у них совершенно разный: у Хлои — колючие талые льды, давящие и тяжелые; у Джастина — внимательные и понимающие, такие бывают у мудрых, познавших жизнь стариков.
— То, что ты сделала, — медленно проговаривает мужчина, — ты хочешь об этом поговорить... не с ней?
Макс кивает; и на миг в ее влажных глазах мелькает блестящая поверхность моря.
— Вас там не было, — шепчет она. — Это было еще хуже, чем рассказывают. Это убивает меня. Я будто предала, а меня заочно простили, потому что ожидали подобного, но я-то знаю, что я сделала это не специально, — честно говорит она, и пальцы предательски вздрагивают. — Я просто глупая маленькая девочка. Вот и все.
— Рад, что ты признаешь это. — Джастин делает глоток. — Смотри, самый большой шаг — признание вины за собственные поступки — уже сделан. Остался еще один — устранить все последствия. Или хотя бы свести их к минимуму.
— Боюсь, с доктором Прайс это не прокатит. — Макс вздыхает. — Она со мной не разговаривает почти. Я даже не знаю, как выйти с ней на контакт. Хотя бы на какой-нибудь. Не притаскивать же ей апельсины домой?
Джастин усмехается и вновь щелкает кнопкой чайника — мирное гудение электроники среди послеобеденной суеты всегда успокаивает его.
— Знаешь, — серьезно говорит он, — не все последствия можно решить словами.
В серых глазах Макс впервые за две недели загорается надежда.
*
Когда Макс выходит от Джастина, то направляется прямиком в ординаторскую.
Хлоя действительно спит там — синие волосы разметались по подушке, на щеках болезненный румянец, грудь тяжело вздымается и опускается, она хрипит, и Макс думает, что, наверное, горло у медика уже почти мертво.
Макс ставит огромный поднос с лекарствами на стол, рассортировывает их по пластиковым контейнерам и бросает пару шипучих таблеток в высокий стакан с водой.
А потом садится около Хлои на колени и, стараясь не дышать, прикладывает тыльную сторону ладони к обжигающему лбу.
Хлоя пахнет синтетическим цитрусом, хлоркой и сигаретами, и Макс теряется в этом запахе — на миг ей кажется, что все снова хорошо, и сердце в груди радостно сжимается.
Над больницей сгущаются сумерки, и тихий треск старых люминесцентных ламп умиротворяюще действует на Колфилд.
Поэтому она кладет голову на руки и, клятвенно обещая себе поспать всего пять минуточек, закрывает глаза на пару часов.
Хлоя просыпается первой, и ее горло сразу взрывается сухой болью; Макс сразу же подскакивает рядом, протирая кулачками сонные глаза.
— Колфилд? — выхрипывает Прайс. — Какой сейчас век?
— Восемь, доктор. — Макс находит в себе силы улыбнуться. — Пора принимать лекарства.
— Ну мам! — Хлоя жмурится, но дикий, иссушенный кашель мешает комичности этой ситуации.
Студентка приносит ей горсть таблеток и растворенный в стакане аспирин, и Прайс выпивает их залпом, даже ничего не спрашивая.
— А если бы я хотела Вас отравить?
— Ты уже отравила мою жизнь, — закатывает глаза Прайс. — Хуже просто некуда.
Макс поджимает губы от боли, кольнувшей ребра, но проглатывает — заслужила, знает.
Сколько нужно еще боли, чтобы получить прощение?
— Колфилд, не надо. — Хлоя будто слышит ее мысли. — Перестань все это делать. Защищать меня перед Прескоттом. Таскать таблетки. Выполнять мою работу. Мне это не нужно.
Макс чувствует, как ее щеки заливаются румянцем стыда.
— А что Вам нужно? — спрашивает она, и голос срывается. — Что Вы хотите? Что я должна сделать, чтобы Вы поняли, что я действительно раскаиваюсь?
Прайс с трудом поднимается с кушетки и медленно-медленно, словно в замедленной съемке, идет к выходу, шаркая подошвами по линолеуму.
— Мне ничего не нужно, — отвечает кардиохирург уже в дверях. — Спасибо за таблетки.