Проект революции в Нью-Йорке

На мгновение поколебавшись в выборе между двумя возможными направлениями, я подумал сначала, что было бы разумнее пойти в ту сторону, куда двигались стражи порядка и свернуть в первый же переулок прежде, чем они смогут увидеть вблизи мое лицо. Весьма сомнительно, чтобы они, без видимых причин, бросились за мной в погоню. Однако, сделав три шага вперед, я решил, что предпочтительнее пойти навстречу опасности, нежели привлечь к себе внимание поведением, которое может показаться подозрительным. Итак, я повернул назад и пошел вдоль домов в противоположном направлении, приближаясь к полицейским, которые продолжали равномерно чеканить шаг по мостовой. Человек в фетровой шляпе, стоящий на тротуаре, с видимым равнодушием и спокойствием провожал меня глазами: больше ему не на что было смотреть.
Я шел, устремив взгляд прямо перед собой. В обоих полицейских не было ничего особенного: темно-синие рубахи, кожаный пояс с портупеей, кобура на бедре. Они были одного роста – можно сказать, высокие – и с похожими лицами: напряженно-внимательными и одновременно скучающими. Поравнявшись с ними, я не повернул головы.
Однако через несколько метров мне захотелось узнать, как происходит их встреча с тем, другим, и я быстро взглянул назад через плечо. Человек в черном непромокаемом плаще наконец увидел полицейских (вероятно, в момент, когда оба оказались на линии между ним и мной, поскольку он по-прежнему не отрывал от меня взора) и его правая рука сразу же поднялась к полям шляпы, надвинутой на лоб…
У меня уже не было времени спросить себя, что означает этот жест. Полицейские одновременным движением неожиданно обернулись, уставившись на меня и застыв на месте, словно вкопанные.
Не могу сказать, что они сделали вслед за этим, потому что сразу двинулся дальше, быстро отвернувшись от них и немедленно пожалев об инстинктивной резкости этого движения. Впрочем, разве не выдал я себя всем своим поведением с самого начала сцены? Я заколебался (и, может быть, отпрянул назад) на пороге двери при виде полицейских, затем неожиданно пошел в другую сторону, обнаружив, таким образом, первоначальное намерение бежать, наконец, чрезмерно напрягся в момент встречи с патрулем, тогда как было бы более естественным взглянуть в лицо обоим, тем паче что затем я обернулся, желая посмотреть им вслед. Разумеется, все это оправдывало подозрения и вызывало желание удостовериться, что же замышляет за их спиной субъект, у которого явно нечиста совесть.
Однако, какая связь существует между этой вполне понятной настороженностью и двусмысленным жестом еще одного персонажа? Это несомненно могло быть небрежным приветствием старого знакомца: рука, до сих пор никогда не покидавшая кармана плаща, внезапно показывается и слегка касается измятых полей мягкой фетровой шляпы. В любом случае, трудно поверить, что невозмутимый часовой намеревался еще больше надвинуть шляпу на глаза, чтобы совершенно скрыть свое лицо от полицейских… Не указывает ли, напротив, эта рука, появившаяся из кармана и медленно поднятая к полям шляпы, на удаляющегося прохожего, которого полицейские приметили еще несколько дней назад и чье подозрительное поведение лишний раз подтвердило справедливость уже тяготеющих над ним обвинений?
Вместе с тем никто не мешает ему продолжать свой путь; он даже незаметно ускоряет шаг, стараясь не слишком привлекать внимание троих свидетелей, оставшихся позади: перед домом, окрашенным в ярко-голубой цвет, по-прежнему стоят, замерев, словно статуи, двое полицейских, устремив бесстрастный взор на постепенно уменьшающуюся, а затем становящуюся совсем крошечной фигуру в конце длинной прямой улицы, тогда как рука в перчатке по замедленной траектории завершает движение к полям фетровой шляпы, надвинутой на глаза человека в черном плаще.
А подозрительный персонаж, словно уверившись, что отныне находится вне поля зрения остальных, начинает спускаться по невидимой лестнице в метро, зев которого открывается перед ним прямо у поверхности земли, так что постепенно пропадают из виду сначала его ноги, затем торс и плечи, и, наконец, шея и голова.
Лора, стоя у окна, расположенного прямо напротив коридора третьего этажа, над железной лестницей, вглядывается вниз, в длинную улицу, где в этот час нет ни одного прохожего, отчего еще больше бросаются в глаза три человека, чье присутствие внушает страх. Человек в черном, замеченный ею уже несколько дней назад (когда именно?), стоит на своем посту, как она и ожидала, уютно запахнувшись в широкий плащ из черной непромокаемой ткани. Но двое полицейских в плоских фуражках, тяжелых сапогах и с кобурой на боку, шагавшие бок о бок по середине мостовой, теперь еще и остановились, не дойдя нескольких шагов до шпиона в дождевике, который делает им знак рукой, и единым движением обернулись, дабы увидеть то, на что он им показывает – окно, у которого находится Лора.
Она резко отскакивает назад, достаточно быстро, чтобы ни полицейские, ни шпик не успели, завершив поворот, взглянуть наверх прежде, чем она покинет место, на которое указывает рука в черной перчатке. Но движение это оказалось столь стремительным и порывистым, что повлекло за собой неловкий жест левой руки, на палец которой надет массивный серебряный перстень, с силой ударивший по стеклу.
При соприкосновении родился характерный, ни на что не похожий звук. Одновременно по всей поверхности прямоугольника расползается трещина в виде звезды с многочисленными углами. Но ни один кусок не выпадает: только – после долгой паузы – накренился вовнутрь маленький треугольник с очень острыми концами; после некоторого колебания он с хрустальным звоном падает на плиточный пол, разбиваясь, в свою очередь, на три еще более мелких фрагмента.
Лора долго смотрит на разбитое стекло, затем через соседнюю створку окна, сходную с первой, но нетронутую, на голубой фасад дома, стоящего напротив, затем на три осколка, лежащих на полу, затем вновь на стекло с трещиной в форме звезды. Сделав шаг назад по направлению к коридору, она больше не видит улицы. Она спрашивает себя, услышали ли наблюдавшие за ней люди хруст треснувшего стекла и могут ли они заметить отверстие, только что появившееся снизу и слева от железного шпингалета. Чтобы удостовериться в этом, следовало бы выглянуть в дырку: подобраться на четвереньках к окну, а потом, выпрямившись, прижать лицо к стеклу.
Однако сама эта нижняя часть окна, учитывая позицию, которую занимает человек в черном плаще и мягкой шляпе, отнюдь не укрыта от взгляда площадкой наружной лестницы, чьи узкие железные ступеньки, идущие параллельно, оставляют между собой промежутки равной ширины, позволяющие вести слежку и с той, и с другой стороны… Разумеется, с этой стороны – то есть, сверху вниз – делать это несравненно удобнее, ибо металлическая платформа, о которой идет речь, находится гораздо ближе к окну, чем к земле. Тем не менее, очевидно, что прямая линия, соединяющая нижнюю часть окна с полями фетровой шляпы, проходит над платформой и с еще большим основанием это можно отнести к треснувшему стеклу.
Тогда молодой женщине вновь приходит в голову мысль, что брат, под страхом сурового наказания, категорически запретил ей выглядывать в окно, выходящее на улицу. Брат должен был выйти из дома как раз в момент появления полицейских; она его не видела, но он, покидая дом, всегда держится ближайшего тротуара, так что из окна невозможно его увидеть, даже если уткнуться носом в стекло.
Не исключено также, что он еще не выходил, вовремя оказавшись в вестибюле первого этажа и осознав опасность при взгляде на улицу через забранное решеткой окошко в деревянной входной двери. И теперь он стоит на посту в укрытии, спрашивая себя, почему полицейские так пристально смотрят вверх, хотя мог бы и сам догадаться о причине, услышав снизу звон разбитого стекла, привлекшего их внимание к третьему этажу.
Значит, сейчас он бесшумно поднимается по лестнице, чтобы убедиться в преступном непослушании: ибо она подкрадывается втихомолку к окну, открытому для всех взглядов, и, сверх того, в момент, когда обоснованность запрета предстает совершенно очевидной.