Пять поэм

  
Смерть Ибн Салама
 
Лейли продолжает терзаться тоской, хотя и скрывает это от мужа. Тот все же видит ее страдания. Постоянная тревога о любимой жене подтачивает его здоровье. У него началась лихорадка. Он слег и более не встал… Следуют назидательные строки о бренности жизни. Лейли делает вид, что оплакивает мужа, на самом деле она плачет о Меджнуне. По обычаю арабов, жена после смерти мужа должна два года не выходить из дома, ни с кем не видеться. Под этим предлогом Лейли уединяется и дает волю своей скорби.
  
Зейд извещает Меджнуна о смерти мужа Лейли
 
Зейд скорбит в разлуке с Зейнаб. Родные решают ему помочь и устраивают влюбленным тайное свиданье. Зейд и Зейнаб остаются целомудренными, они лишь молятся вместе… Самое главное в жизни, говорит Низами, оставить после себя доброе имя… Зейд узнает о смерти Ибн Салама и спешит с этой вестью к Меджнуну. Тот то пляшет от радости, то скорбит, вспоминая о неизбежности смерти. Неделю Меджнун ведет мудрые беседы с Зейдом, затем Зейд возвращается домой.
  
Лейли молится всевышнему
 
Тяжкая темная ночь. Лейли одна, она рыдает. Она молит бога приблизить утро.
  
Свидание Лейли и Меджнуна
 
Наступает утро. Лейли, обманув сторожащих ее, не боясь отца и матери, выходит на улицу. Она ищет пути к возлюбленному. Появляется Зейд. Лейли просит его отвести ее к Меджнуну. Зейд идет к нему с радостной вестью. Меджнун счастлив. Он совершает омовение, молится, надевает принесенные Зейдом одежды и отправляется в путь, распевая стихи. Звери идут за ним… Лейли разбивает в степи шатер. Меджнун приближается. Лейли, не боясь зверей, выбегает к нему навстречу из шатра и без чувств падает к его ногам. Меджнун тоже падает перед ней без памяти на землю. Звери окружают их и охраняют. Приходит Зейд и приводит влюбленных в чувство розовой водой. Лейли ведет Меджнуна в шатер. Зейд со зверями сторожат их. Любовь Лейли и Меджнуна, говорит Низами, была истинной, не загрязненной похотью и посторонней целью — даже звери покорились влюбленным… Лейли и Меджнун в супружеских объятиях. Они не разлучаются сутки, все время теряя сознание. Лейли спрашивает Меджнуна, почему он молчит, почему не говорит стихи, как обычно. Меджнун, рыдая, говорит о том, что он обрел Лейли, но потерял себя, он — лишь тень Лейли. Теперь нет уже «я» и «ты» подобно тому, как в вере Меджнуна бог — един. Далее идет ряд метафор, говорящих о высшем духовном единстве Лейли и Меджнуна. Лейли начинает снова ласкать возлюбленного. Он впадает в экстаз, разрывает на себе одежды, испускает вопль и убегает в пустыню, распевая стихи. Зейд следует за ним и запоминает их. Глава завершается стихами о чистой истинной любви, стремящейся к разлуке. Когда любовь достигает такого совершенства, заключает главу Низами, она приносит доброе имя. (Последние три главы также считают интерполяцией.)
  
О том, как наступила осень и умирала Лейли
 
 
 
Так повелось, что если болен сад,—
 
Кровавых листьев слезы моросят,
 
 
 
Как будто веток зрелое здоровье
 
Подорвано и истекает кровью.
 
 
 
Прохладна фляга скованной воды.
 
Желты лицом, осунулись сады.
 
 
 
А может быть, на них совсем лица нет.
 
Лист золотой, но скоро пеплом станет.
 
 
 
Цветы пожитки чахлые свернули,
 
В кочевье караваном потянули.
 
 
 
А там, под ветром, на дороге той
 
Пыль завилась, как локон золотой.
 
 
 
Простим сады за то, что в опасенье
 
Осенней стужи, гибели осенней,
 
 
 
Бросают за борт кладь былой весны.
 
Изнеженные, как они больны!
 
 
 
Пьянеют лозы в сладостном веселье.
 
Садовник их срезает, чтоб висели,
 
 
 
Как головы казненных удальцов
 
На частоколе башенных зубцов.
 
 
 
И яблоко, вниз головой вися,
 
Кричит гранату: «Что не сорвался?»
 
 
 
Гранат, как печень треснувшая, страшен.
 
Он источает сок кровавых брашен.
 
 
 
Так осенью израненный цветник
 
На бранном поле замертво поник.
 
 
 
Лейли с престола юности цветущей
 
Сошла в темницу немощи гнетущей.
 
 
 
Кто сглазил молодой ее расцвет?
 
Кто погасил ее лампады свет?
 
 
 
Повязку золотую головную
 
Зачем Лейли сменила на иную?
 
 
 
И тело, в лен сквозной облечено,
 
Зачем само сквозит, как полотно?
 
 
 
Жар лихорадки тело разрушает,
 
Сыпь лихорадки тело украшает.
 
 
 
Лейли открыла матери, как друг,
 
Смертельный свой и тайный свой недуг.
 
 
 
«О мать! Что делать? Смертный час объявлен.
 
Детеныш лани молоком отравлен.
 
 
 
В кочевье тянет караван души.
 
Не упрекай за слабость, не греши.
 
 
 
Моя любовь? — нет, кровь на черной ране.
 
Моя судьба? — не жизнь, а умиранье.
 
 
 
Немая тайна так была нема,
 
И вот печаль достигла уст сама.
 
 
 
И так как с уст уже душа слетает,
 
Пускай тихонько медленно растает
 
 
 
Завеса тайны. Если ты стара,
 
Прости мне, мать! А мне и в путь пора.
 
 
 
Еще раз обними меня за плечи.
 
Прости, прощай! А мне пора далече.
 
 
 
Вручаю небу душу оттого,
 
Что друга не встречала своего.
 
 
 
Сурьмой мне станет пыль его дороги,
 
Моим индиго — плач его тревоги,
 
 
 
Моим бальзамом — слез его бальзам.
 
О, только бы он волю дал слезам!
 
 
 
И я вздохну тогда еще раз тайно
 
Над ним в благоуханье розы чайной
 
 
 
И камфоры. А ты мне саван дай,
 
Как для шахида, кровью пропитай
 
 
 
Льняной покров. Пускай не траур мрачный
 
Тот будет день, а праздник новобрачной.
 
 
 
Пускай невестой, не прервавшей сна,
 
Навек земле я буду предана.
 
 
 
Когда дойдут к скитальцу злые вести,
 
Что суждено скитанье и невесте,
 
 
 
Я знаю — он придет сюда рыдать,
 
Носилки с милым прахом увидать.
 
 
 
Он припадет в тоске к их изголовью,
 
Над горстью праха, что звалась любовью.
 
 
 
Сам бедный прах, он страшно завопит
 
Из состраданья к той, что сладко спит.
 
 
 
Он друг, он удивительно мне дорог.
 
Люби его без всяких отговорок!
 
 
 
Как можно лучше, мать, его прими,
 
Косым, враждебным взглядом не томи,
 
 
 
Найди в бездомном нищем человеке
 
То сердце, что теряешь ты навеки,
 
 
 
И эту повесть расскажи ему:
 
«Твоя Лейли ушла скитаться в тьму.
 
 
 
Там, под землей, под этим низким кровом,
 
Полны тобой опять ее мечты.
 
 
 
На переправе на мосту суровом
 
Она высматривает: где же ты?
 
 
 
И оборачивается в рыданье,
 
И ждет тебя, и ждет тебя она.
 
 
 
Освободи ее от ожиданья
 
В объятьях с ней, в сокровищнице сна».
 
 
 
Сказавши все и кончив эту повесть,
 
Лейли рыдала, в дальний путь готовясь,
 
 
 
И с именем любимым на устах
 
Скончалась быстро, господу представ.
 
 
 
Мать на нее как всмотрится, как взглянет,—
 
Ей кажется, что Страшный суд нагрянет.
 
 
 
Срывала с головы седой чадру
 
И растрепала кудри на ветру.
 
 
 
Вопила, чтобы смерть переупрямить,
 
Все причитанья, что пришли на память,
 
 
 
По-старчески, склонившись к молодой,
 
Ее кропила мертвою водой.
 
 
 
Лежало тело дочери в бальзаме
 
Живой любви, омытое слезами.
 
 
 
И стон такой последний раздался,
 
Как будто то стонали небеса.
 
 
 
Старуха же в отчаянье великом
 
Над камнем мертвой крови, сердоликом,
 
 
 
Все сделала, что приказала дочь.
 
И, проводив ее навеки в ночь,
 
 
 
Не жаловалась больше на кончину,
 
Не ужасалась, что ушла из глаз
 
 
 
Жемчужина в родимую пучину.
 
О жемчуге забота улеглась.