Пять поэм

  
Ответное письмо Меджнуна
 
 
 
Вступление к письму, его начало
 
Благоговейным гимном прозвучало:
 
 
 
«Во имя вседержителя-творца,
 
Кто движет все светила и сердца,
 
 
 
Кто никогда ни с кем не будет равным,
 
Кто в скрытом прозревает, как и в явном,
 
 
 
Кто гонит тьму и раздувает свет,
 
Кто блеском одевает самоцвет,
 
 
 
Кто утолил любую страсть и жажду,
 
Кем укреплен нуждающийся каждый.
 
 
 
Затем писал он о любви своей,
 
О вечном пламени в крови своей:
 
 
 
«Пишу я, обреченный на лишенья,—
 
Тебе, всех дум и дел моих решенье.
 
 
 
Не так, ошибся: я, чья кровь кипит,—
 
Тебе, чья кровь младенческая спит.
 
 
 
У ног твоих простерт я безнадежно,
 
А ты другого обнимаешь нежно.
 
 
 
Не жалуясь, переношу я боль,
 
Чтоб облегчила ты чужую боль.
 
 
 
Твоя краса — моих молений Кааба,
 
Шатровая завеса — сень михраба.
 
 
 
Моя болезнь, но также и бальзам,
 
Хрустальный кубок всем моим слезам.
 
 
 
Сокровище в руке чужой и вражьей,
 
А предо мной одна змея на страже.
 
 
 
О, сад Ирема, где иссох ручей!
 
О, рай, незримый ни для чьих очей!
 
 
 
Ключи от подземелья — у тебя.
 
Мое хмельное зелье — у тебя.
 
 
 
Так приголубь, незримая, — я прах.
 
Темницу озари мою, — я прах.
 
 
 
Ты, скрывшаяся под крылом другого,
 
По доброй воле шла на подлый сговор.
 
 
 
Где искренность, где ранний твой обет?
 
Он там, где свиток всех обид и бед!
 
 
 
Нет между нами лада двух созвучий,
 
Но есть клеймо моей неволи жгучей.
 
 
 
Нет равенства меж нами, — рабство лишь!
 
Так другу ты существовать велишь.
 
 
 
Когда же наконец, скажи, когда
 
Меж нами рухнут стены лжи, — когда
 
 
 
Луна, терзаемая беззаконно,
 
Избегнет лютой нежности дракона,
 
 
 
И узница забудет мрак темницы,
 
И сторож будет сброшен с той бойницы?
 
 
 
Но нет! Пускай я сломан пополам!
 
Пускай пребудет в здравье Ибн Салам!
 
 
 
Пускай он щедрый, ласковый, речистый,—
 
Но в раковине спрятан жемчуг чистый!
 
 
 
Но завитки кудрей твоих — кольцо,
 
Навек заколдовавшее лицо!
 
 
 
Но, глаз твоих не повидав ни разу,
 
Я все-таки храню тебя от сглаза.
 
 
 
Но если мошка над тобой жужжит,
 
Мне кажется, что коршун злой кружит.
 
 
 
Я — одержимость, что тебе не снилась,
 
Я — смута, что тебе не разъяснилась,
 
 
 
Я — сущность, разобщенная с тобой,
 
Самозабвенье выси голубой.
 
 
 
А та любовь, что требует свиданья,
 
Дешевле на базаре мирозданья.
 
 
 
Любовь моя — погибнуть от любви,
 
Пылать в огне, в запекшейся крови.
 
 
 
Бальзама нет для моего леченья.
 
Но ты жива, — и, значит, нет мученья».
 
 
  
Селим из племени Амир приезжает навестить Меджнуна
 
Дядя Меджнуна Селим из года в год заботится о нем и раз в месяц привозит ему пищу и одежду. Однажды он разыскал Меджнуна и, боясь зверей, издали приветствовал его. Меджнун узнал его и подозвал. Селим надел на него привезенное платье и достал пищу. Но Меджнун не стал ничего есть и все отдал зверям. Селим удивился и спросил, чем же он жив. Меджнун отвечает, что его пища — трава. Селим одобряет это и рассказывает притчу.
  
Притча Селима
 
Однажды некий царь проезжал мимо обители отшельника. Увидев его жалкое жилище, шах был поражен и отправил к нему приближенного спросить, чем он живет в этой пустыне. Отшельник показал приближенному растертую траву — это его пища. Приближенный презрительно сказал: «Иди на службу к нашему царю, и ты избавишься от необходимости питаться травой». Отшельник ответил: «Если ты приучишься есть эту траву, то перестанешь служить царям». Меджнуна этот рассказ порадовал. Он стал расспрашивать Селима о друзьях и родных. Речь зашла и о матери Меджнуна. Селим отправляется за ней и привозит ее к Меджнуну.
  
Свидание с матерью
 
 
 
Лишь издали на сына поглядела,
 
Лишь поняла, как страшен облик тела,
 
 
 
Как помутилось зеркало чела,—
 
Вонзилась в мать алмазная стрела,
 
 
 
И ноги онемели на мгновенье.
 
И вот уже она в самозабвенье
 
 
 
Омыла сына влагой жгучих слез,
 
Расчесывает дикий ад волос
 
 
 
И, каждый волосок его голубя,
 
Ощупывает ссадины и струпья,
 
 
 
Стирает пыль и пот с его лица,
 
И гладит вновь, ласкает без конца,
 
 
 
Из бедных ног колючки вынимая
 
И без конца страдальца обнимая,
 
 
 
Мать шепчет: «Мой сынок, зачем же ты
 
Бежишь от жизни для пустой мечты?
 
 
 
Уже числа нет нашим смертным ранам,
 
А ты все в том же опьяненье странном.
 
 
 
Уже уснул в сырой земле отец,
 
Уже не за горами мой конец.
 
 
 
Встань, и пойдем домой, пока не поздно.
 
И птицы на ночь прилетают в гнезда,
 
 
 
И звери на ночь приползают в дом.
 
А ты, бессонный, в рубище худом,
 
 
 
В ущелье диком, в логове змеином,
 
Считаешь жизнь людскую веком длинным,—
 
 
 
А между тем она короче дня.
 
Встань, успокойся, выслушай меня.
 
 
 
Не камень сердце, не железо тело.
 
Вот все, что я сказать тебе хотела».
 
 
 
Меджнун взвился, как огненный язык.
 
«Мать! Я от трезвых доводов отвык.
 
 
 
Поверь, что не виновен я нисколько
 
Ни в участи своей, ни в жизни горькой.
 
 
 
Не приведут усилья ни к чему.
 
Я сам себя швырнул навеки в тьму.
 
 
 
Я так люблю, что не бегу от боли,
 
Я поднял ношу не по доброй воле».