Пять поэм

  
В восхваление царя Ахситана — сына Минучихра
 
Низами, по традиции, восхваляет заказчика поэмы, говорит о древности его царского рода, о ого щедрости, о могуществе, о том, как он крут с врагами и мягок с друзьями и т. п. В заключение Низами молит Аллаха, чтобы он ему, отшельнику, послал с помощью этого шаха пропитание.
  
Обращение во время целования земли
 
Глава содержит ряд традиционных восхвалений, обращенных к Ахситану.
  
В восхваление сына шаха (Ахситана, молодого Минучихра) и о препоручении ему (Низами) своего сына (Мухаммеда)
 
Низами восхваляет юного наследника Ахситана и просит его благосклонно принять как поэму «Лейли и Меджнун», так и своего сына Мухаммеда, который отвезет поэму ко двору Ширваншахов. Он просит назначить своему сыну постоянное жалованье.
  
Наставления сыну
 
 
 
Четырнадцатилетний сын мой скромный,
 
Едва проникший взглядом в мир огромный,
 
 
 
Я помню, как ребенком лет семи
 
Ты розой мне казался меж людьми.
 
 
 
Ты вырос ныне стройным кипарисом:
 
Бегут года, — смиренно покорись им!
 
 
 
Беспечных игр окончилась пора.
 
Расти, учись познанию добра.
 
 
 
Ищи свой путь, заранее готовясь
 
Чертог построить не на страх — на совесть.
 
 
 
Ребенка спрашивают: — Чей сынок? —
 
Но взрослый отрок в мире одинок.
 
 
 
И если час ребяческий твой прожит,
 
Тебе мое отцовство не поможет.
 
 
 
Будь сам как лев, сам побеждай в бою,
 
Надейся лишь на молодость свою.
 
 
 
Добыв успех, не расставайся с честью,
 
Не оскорбляй чужого благочестья.
 
 
 
И если сказку вздумаешь сложить,
 
Сумей и в сказке истине служить.
 
 
 
Так поступай и делай, чтобы только
 
В грядущем не раскаиваться горько.
 
 
 
И верь нелицемерно в мой совет,—
 
Тебе послужит верно мой совет.
 
 
 
В привычках, свойственных тебе, отмечу
 
Заносчивость и склонность к красноречью.
 
 
 
Со стихотворством только не дружи:
 
Чем глаже стих, тем ближе он ко лжи.  [254]
 
 
 
Нет, стихотворство — не твое блаженство.
 
Здесь Низами достигнул совершенства,
 
 
 
Стих, может статься, громко прозвонит,
 
Но пользой он, увы, не знаменит.
 
 
 
Пускай созреет сущность молодая,
 
Одним самопознаньем обладая.
 
 
 
Познай себя,  [255]познать себя стремись,—
 
Таким стремленьем отчеканишь мысль.
 
 
 
Пророк учил, что правая дорога —
 
Познанье жизни и познанье бога.
 
 
 
Стоят у двери этих двух побед
 
Лишь двое в мире: врач, законовед.
 
 
 
Так будь врачом, что воскрешает к жизни,
 
Не костоправом, что лишает жизни!
 
 
 
Законоведом, любящим закон,—
 
Не крючкотвором, губящим закон!
 
 
 
Будь тем иль этим, — уважаем будешь,
 
Учителем людей, служа им, будешь!
 
 
 
Я все сказал. Исполнить должен ты.
 
Работой жизнь наполнить должен ты.
 
 
 
Что слово! Беглый плеск воды проточной.
 
Поменьше слов, — тогда значенье точно.
 
 
 
Пусть бьет ключом студеная вода,
 
Не в меру выпьешь — берегись, беда!
 
 
 
Цени слова дороже всех жемчужин,
 
Чтоб голос твой услышан был и нужен.
 
 
 
Нанизывай слова, как жемчуга,—
 
Лишь редкостная снизка дорога.
 
 
 
Нам кажется чистейший жемчуг сказкой
 
И в кипени волны, и в глине вязкой.
 
 
 
Пока он цел — краса морских зыбей.
 
Растертый в прах — лекарство  [256]от скорбей.
 
 
 
Что россыпь звезд на пажити полночной!
 
Одно лишь солнце согревает мощно.
 
 
 
Все мириады звезд во тьме ночей —
 
Ничто пред славой солнечных лучей.
 
 
  
Низами поминает своих усопших родных
 
 
 
Встань, виночерпий, и налей вина,
 
Дай жаждущей душе моей вина!
 
 
 
Пускай светла, пускай, как слезы наши,
 
Прозрачна будет влага пирной чаши.
 
 
 
И только пригублю я чашу, — пусть
 
В стесненном сердце замирает грусть.
 
 
 
Так много в жизни видел я веселья,—
 
Оно прошло, но памятно доселе.
 
 
 
Потом и память сгинет без следа…
 
Потом и я исчезну навсегда…
 
 
 
Встань, виночерпий, и налей мне чашу
 
Рубинового сока, ибо вновь
 
 
 
От складных слов я стал мудрей и краше,
 
Моложе стала старческая кровь.
 
 
 
Да, мой отец, Юсуф, сын Муйайеда,
 
Ушел навек, догнал кончиной деда.
 
 
 
Что с временем бороться? Все течет.
 
К чему вопить, что неоплатен счет?
 
 
 
Я видел смерть отца. Одним ударом
 
Я разорвал с его наследьем старым.
 
 
 
Я вырвал жало медоносных пчел
 
Из тела и забвенье предпочел.
 
 
 
Встань, виночерпий, не сиди без дела!
 
Налей мне чашу жидкого огня!
 
 
 
Чтоб тварь немая речью овладела,
 
Чтоб сразу в пот ударило меня.
 
 
 
Да, мать моя, из курдского селенья,
 
Скончалась. Все земные поколенья
 
 
 
Должны пройти. Все матери умрут.
 
И звать ее назад — напрасный труд.
 
 
 
Но глубже всех морей людское горе.
 
И выпей я все реки и все море,
 
 
 
Хоть сотней ртов прильни к его волне,—
 
Не исчерпать соленой чаши мне.
 
 
 
Один бальзам враждебен этим волнам:
 
Он называется забвеньем полным.
 
 
 
Встань, виночерпий, встань! Мой конь хромает.
 
Но чтобы он идти спокойно мог,
 
 
 
Налей вина, которое ломает,
 
Бросает в жар, но не сбивает с ног.
 
 
 
Хаджа-Умар — брат матери. Мне вскоре
 
Расстаться с дядей предстояло горе.
 
 
 
Когда я выпил горький тот глоток,
 
По жилам пробежал смертельный ток,
 
 
 
Во флейте горла пенье оборвалось,
 
А цепь молчанья вкруг него свивалась.
 
 
 
Встань, виночерпий! В погребе прохладном
 
Найди вино, как пурпурный гранат.
 
 
 
Глотнув хотя бы раз усильем жадным,
 
Посевы жизни влагу сохранят.
 
 
 
Где ближние? Где цвет моей семьи?
 
Где спутники — товарищи мои?
 
 
 
Чтоб улей полнился медовым соком,
 
Он должен жить в содружестве высоком.
 
 
 
Червяк растит свой шелковичный кокон,
 
Но в тесной келье той не одинок он.
 
 
 
Китайцы шелк своей обновки ткут
 
И под ноги друзьям циновки ткут.
 
 
 
И муравей под тяжестью хлопочет:
 
С товарищами он делиться хочет.
 
 
 
И если ты друзьям и близким рад,
 
Настройся сам на их согласный лад.
 
 
 
Пусть голос твой не прозвучит, как скрежет,
 
И стройного напева их не режет.
 
 
 
В чем равновесье? В помощи от всех.
 
Лишь этим достигается успех.
 
 
 
Встань, виночерпий, и вина мне брызни
 
Душистого, как мускус, — ибо в нем
 
 
 
Есть выжимки быстробегущей жизни
 
И сладостное дружество с огнем.
 
 
 
Доколе дом повергнут мой во прах?
 
Доколе пить отраву на пирах?
 
 
 
Ведь паутина рану то затянет,
 
То снова нас царапает и ранит,
 
 
 
То на руке нам остановит кровь,
 
То кровь из мух высасывает вновь.
 
 
 
Ведь этот дом, в котором столько горя,—
 
Непрочен, значит — распадется вскоре.
 
 
 
Встань, виночерпий, не беги от сборищ
 
И в чашу дивной горечи налей!
 
 
 
Все тайное мое откроет горечь,
 
Чем обнаженней, тем душе милей.
 
 
 
Забудь о прошлых днях, тоской увитых,
 
Давным-давно запечатлен их свиток.
 
 
 
О прошлых жизнях, сгинувших во мгле,
 
Не поминай, пока ты на земле.
 
 
 
Пускай прочел ты семь седьмых Корана,  [257]
 
Пускай семь тысяч прожил лет, но рано
 
 
 
Иль поздно на краю твоих дорог
 
Семь тысяч лет пройдут, настанет срок.
 
 
 
Раз нам расти, чтоб сгинуть, суждено,—
 
Великим быть иль малым — все равно.
 
 
 
Встань, виночерпий! Утро наступило.
 
Налей вина, что можно и не пить,
 
 
 
Чтоб солнцем бы глаза мне ослепило,
 
Пред тем как их водою окропить.
 
 
 
Шел в Каабу курд и потерял осленка,
 
И начал бедный курд ругаться звонко:
 
 
 
«Куда в пустыню джинн меня завел?
 
Куда девался подлый мой осел?»
 
 
 
Кричал, кричал, внезапно оглянулся —
 
Осленок рядом… Тут он усмехнулся
 
 
 
И говорит: «Мне ругань помогла,
 
Без ругани я б не нашел осла».
 
 
 
Честней же, слово крепкое, служи нам!
 
Не то с ослом простимся и с хурджином.
 
 
 
А у кого коровья кротость, тот
 
Нигде потерянного не найдет.
 
 
 
Встань, виночерпий, не жалей глотка мне,
 
Налей такого жгучего вина,
 
 
 
Что только вымоешь простые камни —
 
И в яхонты их грязь превращена.
 
 
 
Не стоит возвеличивать ничтожных,
 
И слушаться их приказаний ложных,
 
 
 
И пред насильем голову склонять,
 
И пред глупцом достоинство ронять.
 
 
 
Как на скале воздвигнутая крепость,
 
В бореньях с жизнью прояви свирепость.
 
 
 
Кто небреженье вытерпел, — тот слаб.
 
Кто униженье вытерпел, — тот раб.
 
 
 
Носи копье, как шип несет шиповник,—
 
Тогда ты будешь многих роз любовник.
 
 
 
Что силу ломит? — Бранные слова.
 
А в жалобах немного торжества.
 
 
 
Встань, виночерпий, — ибо вечереет.
 
Я умственным насытился трудом.
 
 
 
Налей вина, оно меня согреет.
 
Я вспомню о рассвете золотом.
 
 
 
Двух-трех кутил возьмем мы на подмогу.
 
Веселье разгорится понемногу.
 
 
 
Луч солнца и пылинку золотит,
 
А шах твоих пиров не посетит.
 
 
 
Остерегайся жалованья шаха:
 
Кто служит в войске — недалек от праха.
 
 
 
Остерегайся милостей владык,
 
Не то сгоришь, как пакля, в тот же миг.
 
 
 
Огонь владыки жарок и прекрасен,
 
Но лучше быть подальше: он опасен!
 
 
 
Как мотыльков огонь свечи влечет,
 
Так манит нас и губит нас почет.
 
 
 
Дай мне вина такого, виночерпий,
 
Чтобы услышал я призывный клич,
 
 
 
Чтоб снова мысль была не на ущербе!
 
Меня, как Кейкубада, возвеличь!
 
 
 
Все твари мира, кроме человека,
 
В своей норе блаженствуют от века.
 
 
 
Лишь человек проклятья голосит,
 
Когда не слишком он, жадюга, сыт.
 
 
 
Хотя б один глоток его не допит,
 
Он тотчас небо жалобой торопит.
 
 
 
Хотя бы каплей вымочен дождя,
 
Он с облаком бранится, весь дрожа.
 
 
 
Хотя бы малость зной его и сушит,
 
Он в солнце камни с яростию рушит.
 
 
 
Сам будь как свет, чтоб мощь твоя росла,
 
Не замарайся от добра и зла.
 
 
 
Сам, как вода, любезен будь и нежен,
 
Сам, как вода, прозрачен и безбрежен.
 
 
 
Встань, виночерпий, хватит отговорок!
 
Найди мне ту волшебную струю,
 
 
 
Что на пиру сулит веселья ворох,
 
Становится оружием в бою!
 
 
 
Пляши, как ночью пляшут звезды в небе!
 
Пускай тебе изранит ноги щебень!
 
 
 
Пускай хромает конь — иди пешком.
 
На зуботычину ответь смешком.
 
 
 
Ты бремя всех поднять на плечи вышел.
 
Освобождать других, — что в жизни выше?
 
 
 
Когда же сам под тяжестью падешь,
 
Плечо, чтоб помогло тебе, найдешь.
 
 
 
Пришла пора кочевья и блужданья!
 
Не на себя смотри — на мирозданье!
 
 
 
Тяжел твой путь, а ноги в волдырях.
 
В путь, труженик! Все остальное — прах.
 
 
 
А если слаб, клади мешок заплечный,
 
Укройся дома. Время быстротечно.
 
 
 
Раз в обществе нет пищи для ума,
 
Запри свой ум в глухие закрома.
 
 
 
Чем привлечет пустая нас страница?
 
Куда без ветра челноку стремиться?
 
 
 
Встань, Низами! Твой замысел возник.
 
Тебе укажет Хызр благой родник,
 
 
 
И увлажнит твой самоцвет неюный
 
Студеная вода, любовь Меджнуна.