Пять поэм

  
Речь третья — о свойстве мира
 
 
 
О хаджа горделивый, хотя бы на краткие дни
 
Людям благо подай, рукавом ты над миром взмахни!
 
 
 
Будь не горем для всех, а блаженством живительным, коим
 
Утешают скорбящих. Отрадою будь и покоем.
 
 
 
Все в великом вниманье, и ты все величье души
 
На служение бедным направить, хаджа, поспеши.
 
 
 
Соломоново царство ты ищешь напрасно: пропало.
 
Царство есть, но ведь знаешь: царя Соломона не стало.
 
 
 
Вспомни брачный покой, что украсила пышно Азра,
 
Где влюбленный Вамик пировать с ней хотел до утра.
 
 
 
Только брачный покой, только кубки остались златые.
 
А Азра и Вамик — погребли их пределы чужие.
 
 
 
Хоть немало столетий над миром проплыло, мы зрим,—
 
Он такой же, как был; ни на волос не стал он другим.
 
 
 
Как и древле, земля нам враждебна. И все год из года
 
Нас карает палач — многозвездный простор небосвода.
 
 
 
С миром злобным дружить разве следует смертным сынам?
 
Он всегда изменял. Разве он не изменит и нам?
 
 
 
Прахом станет живущий на этом безрадостном прахе.
 
Прах не помнит о всех, на его распростершихся плахе.
 
 
 
Облик живших скрывается в зелени каждой листвы.
 
Пядь любая земли — некий след венценосной главы.
 
 
 
Нашу юность благую мы отдали миру. За что же
 
Нам он старость дает и ведет нас на смертное ложе?
 
 
 
Ведь всегда молодым оставался прославленный Сам,
 
Хоть склонял свои взоры он к сына седым волосам.  [102]
 
 
 
Синий купол бегущий свой круг совершает за кругом,
 
В вечном споре с тобою, твоим быть не хочет он другом.
 
 
 
То он в светоча мира мгновенно тебя обратит,
 
То в горшечника глину надменно тебя обратит.
 
 
 
На двуцветном ковре  [103]быстросменного мира, в печали
 
Все, что дышат на нем, все стремятся в безвестные дали.
 
 
 
По равнине идущие молвили: «Счастливы те,
 
Что по морю плывут, — все твердят о его красоте».
 
 
 
Те, что на море страждут, сказали: «О, если бы ныне
 
Мы могли находиться в спокойной безводной пустыне!»
 
 
 
Все, живущие в мире, встречают опасные дни.
 
На воде и на суше злосчастия терпят они.
 
 
 
Юных дней караван на заре поднимается рано.
 
Но ведь кончится путь. Не сберечь нам поклаж каравана.
 
 
 
От верблюдов отставший, из города юности ты
 
Будешь изгнан в предел, где стареют людские черты.
 
 
 
Но на всех утомленных во тьме наступающей ночи
 
Из нездешних пространств уж глядят благосклонные очи.
 
 
 
Трон покинь. Ведь тщеславье опаснее многих сует.
 
Это — черная тень, от тебя заградившая свет.
 
 
 
Ты отдался утехам, конца им не зная и края,
 
Ты живешь и играешь, о горестях будто не зная.
 
 
 
Синий купол, вращаясь, похож на забаву, но он
 
Не для наших забав, не для наших утех укреплен.
 
 
 
До пришествия разума в мире царила беспечность.
 
О, какая в тебе благодатная сила, беспечность!
 
 
 
Ясный разум взглянул на вершину созданий творца,
 
И владычество радости тотчас достигло конца.
 
 
 
Не от знанья беспечна мелькающих дней скоротечность.
 
Безрассудства, возникнув и множась, рождают беспечность.
 
 
 
О беспечность, очнись, очини поскорее калам,
 
И царапай листок, и предайся отрадным делам.
 
 
 
Будь меж теми, чья мудрость известна от края до края,
 
Стан людей просвещенных с отрадой рукой обнимая.
 
 
 
Если с добрым мы дружим, то добрый нам выпадет час;
 
И поможет нам друг, и все нужное будет у нас.
 
 
 
Где же скрылись все добрые? Встречусь ли я хоть с единым?
 
Стол, что медом прельщал, ныне сделался ульем пчелиным.
 
 
 
Где ж теперь человечность? Ужель удалилась навек?
 
Человека любого страшится любой человек.
 
 
 
Где ж познание то, что в сердцах человечьих блистало?
 
Человеческих свойств в человеке давно уж не стало.
 
 
 
Скрылся век Соломона. О смертный, вокруг посмотри!
 
Где теперь человек? Он исчез. Он — бесследней пери́.
 
 
 
Хоть дыханье мое слиться с общим дыханьем хотело,
 
Все же, бегство избрав, совершил я хорошее дело.
 
 
 
Где бы тень я сыскал, что явилась бы тенью Хумы?
 
Где бы верность нашел? Где бы честные встретил умы?
 
 
 
Если б сеяли верность, прекрасными стали бы нравы.
 
Надо верность хранить — вот что чести достойно и славы.
 
 
 
Земледелец зерно бросил в землю весною, и вот
 
Наступает пора — и созревший вкушает он плод.
 
 
  
Повесть о Соломоне и поселянине
 
 
 
Как-то царь Соломон не имел государственных дел.
 
И случилось, что ветер светильник задуть захотел.
 
 
 
Царь свой двор перенес в ширь степного просторного дола,
 
Там вознес он к лазури венец золотого престола.
 
 
 
Скорбен стал Соломон: он увидел, теряя покой,
 
Старика земледельца, который в равнине скупой,
 
 
 
Зерна в доме собрав — хоть добыча была и убога,—
 
Поручил закрома одному милосердию бога.
 
 
 
И повсюду в степи разбросал эти зерна старик,
 
Чтоб из каждого зернышка радостный колос возник.
 
 
 
Но все тайны зерна и все тайны творящего лона
 
Говор птиц сделал внятными слуху царя Соломона.
 
 
 
Царь промолвил: «Старик! Будь разумным! Коль зерен не счесть,
 
Можно зерна бросать. Но твои! Их ты должен был съесть.
 
 
 
Для чего ж ты надумал напрасно разбрасывать зерна?
 
Предо мной быть неумным ужели тебе не зазорно?
 
 
 
Нет мотыги с тобой, что ж царапаешь глину весь день?
 
Тут ведь нет и воды, для чего же ты сеешь ячмень?
 
 
 
Мы бросали зерно в землю, полную влаги, и что же?
 
То, что мы обрели, с изобилием было несхоже.
 
 
 
Что же будет тебе под пылающим солнцем дано
 
На безводной земле, где мгновенно сгорает зерно?»
 
 
 
Был ответ: «Не сердись, мне не нужно обычного блага!
 
Что́ мне сила земли, что́ посевам желанная влага!
 
 
 
Что́ мне зной, что́ дожди, хоть бы длились они без конца!
 
Эти зерна — мои, а питает их воля творца.
 
 
 
Есть вода у меня: на спине моей мало ли пота?
 
И мотыга со мной. Это — пальцы. О чем же забота?
 
 
 
Не пекусь я о царствах, мне область ничья не нужна,
 
И пока я дышу, моего мне довольно зерна.
 
 
 
Небеса мне мирволят, добычу мою умножая.
 
Сам-семьсот я беру. Я бедней не снимал урожая.
 
 
 
Надо сеять зерно без мольбы у дверей сатаны,
 
Чтоб такие всегда урожаи нам были даны.
 
 
 
Только с должным зерном, только с небом нам следует знаться,
 
Чтобы колоса завязь, как должно, могла завязаться.
 
 
 
Тот, кто с разумом ясным был призван творцом к бытию,
 
Тот по мерке своей ткет разумно одежду свою.
 
 
 
Ткань одежды Исы не на каждого ослика ляжет,
 
Не на каждого царь, как на помощь престола, укажет.
 
 
 
Лишь одни носороги вгрызаются в шею слону.
 
Что пожрет муравей? Саранчовую ножку одну,
 
 
 
От нашествия рек море станет ли злым и угрюмым?
 
А ручей от потоков наполнится яростным шумом.
 
 
 
Человеку, о царь, все дает голубой небосвод.
 
Все, чего он достоин, себе он под небом найдет.
 
 
 
Государственный муж быть не крепким, не стойким не может;
 
Иль под бременем тягостным до смерти он изнеможет.
 
 
 
Нет, не каждый живущий родился для сладостных нег,
 
И великие тайны не каждый таит человек».
 
 
 
Пусть несдержан юнец. Я же прожил немалое время,
 
Низами молчаливо несет свое тайное бремя.