Гроза на Шпрее
— Да, и мне искренне жаль вас. Ведь вы жертва страха, непонимания. Часть российской интеллигенции и некоторые из военных сразу поняли, за что надо бороться. Они остались на родине, пережили разруху и голод, и теперь вместе со своим народом празднуют Победу.
— Как же вам удалось обмануть меня, старого профессионала? Ведь я считал себя королем разведки. Мне всегда везло. Может, вы наконец скажете, зачем вам нужна была такая развалина, как я? Ведь тогда, в кафе, когда вы как бы невзначай оставили мне газету, вы не думали о том, что я, больной и старый, смогу похитить у Шлитсена какие-то материалы и передать их русским? Честно говоря, я считаю, что они не очень нужны вам. Насколько я теперь понимаю, вы прекрасно осведомлены обо всем. Что же заставило вас пойти на этот шаг и, очевидно, чем-то рисковать, если вы оказались в одном самолете со мной? Ведь вы сопровождаете меня в Москву не для того, чтобы извлечь из меня еще кое-что. Я уже и так, как говорят, окончательно раскололся. Это поняли все, кто говорил со мной в Берлине. Лететь в советском самолете в роли помощника Нунке — тоже невозможно. Итак, вами руководило что-то другое. Если столь успешно законспирированному разведчику пришлось уехать… А может, это случайное стечение обстоятельств и ваше возвращение не связано с моей изменой?
Григорий хотел что-то ответить, но старик перебил его.
— Нет, братец мой, если верить моей интуиции разведчика, вы спасали вашего приятеля Домантовича, не так ли?
— Не будем уточнять: ни вам, ни мне это ни к чему. Впрочем, ваш переход в советский сектор действительно вывел из-под огня наших разведчиков, на которых пали подозрения. Что же касается моего срочного отъезда из Германии, то вы, как разведчик, поймете меня: я свое задание уже выполнил…
— Что ж, молодой человек, спасибо вам за все. Большевики не раз кричали на весь мир, что хотят перевоспитать людей, раскрыть всем глаза, рассказать о правде, о подлинном гуманизме… Считайте, что вы выиграли бой…
Григорий встал, молча пожал старику руку и вышел.
Эпилог
Яркое летнее солнце врывается в окна кабинета. Григорий Гончаренко завершил свой рабочий день. Убрал разложенные на столе бумаги, некоторые спрятал в сейф, другие аккуратно разложил по ящикам и запер. Подошел к окну, улыбнулся.
«Точность, как в аптеке», — почему-то мелькнула в уме эта бессмысленная фраза.
Внизу на тротуаре стояла Мария, увешанная свертками и пакетами, с большим букетом цветов. Тоненькая, стройная, с высоты пятого этажа она казалась совсем девочкой. А за ее спиной, как атласный шлейф, распростерся розово-голубой газон. Григорий очень любил цветы. Какой-то киевский садовод высадил целое поле незабудок, а среди них разбросал кучки розовых тюльпанов — эдакие маленькие очажки.
Город был уже полностью восстановлен и стал даже лучше, чем до войны. Ровные стрелы улиц, обрамленные зелеными лентами акаций и каштанов, светлые красивые дома, просторные площади и цветы, цветы, цветы… Никаких следов войны, словно это был лишь ужасный сон…
Однако война была не только кошмарным сном. Она, как могла, испытывала Григория и Марию. Но они выстояли, выдержали все — чтобы люди ходили по этим прекрасным улицам, любили, рожали детей, чтобы в садах и парках раздавался смех, и все женщины были в красивых нарядах.
Григорий не видит лица жены, но знает, что, завидев его в окне, она радостно улыбнется.
Схватив фуражку, Григорий быстро закрывает кабинет и бегом, не дождавшись лифта, спускается вниз.
Так и есть. Мария возбуждена, взволнована.
— Ты только посмотри, что я купила: одеяльце, голубое, в зайчиках, и полный набор одежды для новорожденного — все яркое, красивое. А это игрушки…
Григорий взял у нее свертки, поднял руку и остановил такси. В окне машины отразился огромный букет ярко-красных роз…