Слоник из яшмы. По замкнутому кругу
Но почему такой опытный агент подобрал в связные тупого, ограниченного парня? А что, если Авдеев подсадная утка? Попытка вызвать ложный ход? Увести следствие в сторону? Но Авдеев не был назойлив. Свои встречи с ним Мерлинг умело маскировал, вот и последняя, в секции готового платья.
— Какие у тебя соображения о примерочной кабине? — спросил я Гаева.
— Мерлинг пришел в универмаг раньше, он долго выбирал костюм, но, когда увидел Авдеева, зашел в примерочную кабину, передал продавцу старый костюм и просил завернуть. В кабину рядом вошел Авдеев, они разговаривали, отвернув занавес. Их разговор слышал продавец, но ничего не понял да и не обратил внимания. Мерлинг купил однобортный костюм табачного цвета, пошива московской фабрики, размер пятьдесят, второго роста.
— Все это я знаю, меня интересуют твои соображения.
— Думаю, это была их последняя, напутственная встреча. Мерлинг дал ему указания, а возможно, и передал шифровку…
— Вот, передал шифровку…
В это время в кабинет вошел Лунев.
Я был до такой степени поражен его появлением, что даже не ответил на приветствие, но вспомнил: «Улыбка — нормальное состояние человека». Лунев улыбался, и мелкие морщинки над крыльями его носа были мне симпатичны.
— Ну что, Женя?
— Порядок, Федор Степанович! Только шифровку я не привез, не дали наши одесские товарищи. Я уж и так и этак — нет! Мы проводили операцию, мы и дешифруем. Я же не мог без них, сами понимаете!..
— Ничего, Женя. Хозяин-то у нас один. Рассказывай все по порядку! Садись. Ты давно с дороги?
— Прямо с аэродрома. Садились по слепому методу. Сплошной туман…
— Я приглашу полковника, Николай…
— Полковника нет.
— Мое появление у Остапа прошло благополучно, — начал Лунев. — Для всех я приехал в отпуск к дяде. Иона Хлюпин встретил меня с радостью. Я привез ему из Одессы несколько фильмов для волшебного фонаря, сходил с ним в поле, на речку — словом, как прежде, дружески проводил с ним время. Но Авдеева все не было. Я уже начал беспокоиться, как вдруг двадцать третьего он приехал. Надо полагать, что два дня он провел в городе и, кто знает, быть может, встречался с Мерлингом. Приехав в Ново-Оськино, он по дружбе рассказал Хлюпину о своих делах, а тот мне. «Есть один сильный человек, — говорил Авдеев, — он все может! Видишь на мне люксусовые шмотки — это по его письму прислали мне из Германии! Этот человек отправляет меня в Лимонию. Есть такая страна. Жить там легко и сытно! Ешь от пуза. Шмоток не надо — ходи голый!» — «За что тебе такое?» — спросил Хлюпин. «Двадцать восьмого августа в воскресенье, — рассказывал Авдеев, — я должен быть с двенадцати до часу возле памятника у лестницы. В руках у меня будет свернутая в трубочку газета. Ко мне подойдет человек и скажет: «Где бы купить бананы?» А я ему: «Бананы у нас днем с огнем не найдешь!» После этого я отдаю ему… Только смотри, Иона, брякнешь кому — убью! Я отдаю ему…» Авдеев потянул за гайтан на шее и вытащил резиновую трубку. Внутри нее что-то было залитое воском. «Он берет эту штуковину и говорит мне, куда и когда я должен прийти. И вот я на белом пароходе, стою на палубе и поплевываю в море. Я там устроюсь, отосплюсь и пришлю за тобой, Иона!» Остальное все было просто. Вот фотография, сделанная в двенадцать тридцать двадцать восьмого августа возле памятника Дюку Ришелье в Одессе. — Лунев достал фотографию и положил передо мной. — Этот господин оказался немецким туристом Эрнстом Эшенбахом с итальянского судна «Палермо».
На фотографии был толстый лысый человек в брюках на подтяжках, с пиджаком, перекинутым через руку. Протянутую ладонь он не успел отдернуть, а в глазах его были страх и наглость. На лице Авдеева глуповатая улыбка торжества, словно он сделал все, на что способен, и ждет заслуженного вознаграждения.
— Что в шифровке? — спросил я.
— Я не мог дожидаться полной дешифровки. Но кое-что мне успели сообщить: более подробные данные в области сверхнизких температур, сверхпроводимости и лазерной техники.
Вошел полковник Шагалов и направился к Луневу, видимо, ему доложили о возвращении старшего лейтенанта.
— Пойдемте ко мне, Евгений Корнеевич, доложите.
Лунев улыбнулся мне и вышел вслед за полковником.
В дверь постучали, и в кабинет вошел капитан Трапезников. Мы с ним не виделись очень давно.
Трапезников поздоровался, сел к столу. Было видно, что Игоря Емельяновича распирает от важных новостей. Он снял очки и, глядя вприщур, обстоятельно протер их носовым платком. Затем достал из пачки папиросу, молчаливо получил мое согласие и закурил.
— Этой ночью, — начал он, — я дежурил по отделению. В четыре утра звонок из ГАИ: «Вы давали поручение на розыск черного «Москвича-403»?» Машина была обнаружена этой ночью в тридцати километрах от города. Оперативный отряд начал преследование. Прилагая все силы, чтобы вырваться из окружения, водитель на большой скорости сбил шлагбаум и врезался в состав дачного поезда, — рассказывал Трапезников. — Был плотный туман, видимость семь-восемь метров. Выезжаю на место: «Москвич» черный. Знакомые протекторы. Лобовое стекло вдребезги. Радиатор, капот, передние крылья, фары покорежены и вмяты в кабину. Водитель одет в однобортный костюм табачного цвета, белая рубашка с вишневым галстуком. Руки в черных перчатках. Лицо до неузнаваемости разбито и порезано стеклом. В боковом кармане паспорт на имя Доната Юколова и членский билет Союза художников, семьсот рублей денег крупными купюрами. В кармане брюк охотничий нож с роговой рукояткой…
— Водитель жив?
— Слабые признаки жизни…
— Перчатки сняли?
— Нет, Федор Степанович. Мы только закончили осмотр и фотографирование места происшествия, а судебный медик работает и сейчас. Мы посоветовались с товарищами из ГАИ и пришли к заключению: дело ваше, вам и заниматься его расследованием. Оставили все как есть, выставили охранение, и я приехал за вами.
— Сейчас я поставлю в известность полковника.
Через полчаса мы были на переезде.
Солнце стояло высоко, туман быстро редел, только в распадке еще держались косматые клочья.
Разбитый «Москвич» находился справа от настила, между полотном железной дороги и стойкой шлагбаума.
Водитель лежал на обочине. Конечно, отсутствие бороды, усов, стриженые волосы и многочисленные порезы сбивали сходство, но все же это был он, Хельмут Мерлинг.
Судебный медик установил время катастрофы: в десять — двенадцать часов.
— Осмотр довольно поверхностный, — сказал эксперт, — но совершенно ясно, что потерпевшего нельзя помещать в тюремную больницу. Он в бессознательном состоянии. Пульс замедлен, рвота — симптомы сотрясения мозга. Кроме того, перелом ключицы и двух ребер с проникающим ранением плевры. Положение тяжелое. Его надо направить в отделение легочной хирургии городской больницы.
— Сколько понадобится времени, чтобы восстановить его здоровье? — спросил я.
— Думаю, что дней пятьдесят, это в лучшем случае…
По моей просьбе эксперт ланцетом вскрыл перчатку на правой руке Мерлинга. Я увидел длинные тонкие пальцы, испачканные красками, особенно бросались в глаза сурик и французская зелень.
К переезду громко сигналя подъехала «скорая помощь». Санитары положили Мерлинга на носилки и внесли в машину.
Я поручил капитану Гаеву проследить за госпитализацией Мерлинга и постоянной охраной палаты.
Больше мне здесь делать было нечего, сегодня же вечером я мог выехать в Москву.
* * *Прошло ровно пятьдесят дней.
Я заказал разговор с полковником Шагаловым и дожидался у себя в кабинете звонка, как вдруг в кабинет вошел старший лейтенант Лунев. Он был явно смущен и нервно поправлял воротничок рубашки.
Евгений Корнилович передал привет от полковника Шагалова и с виноватой улыбкой замолчал.
— Как Мерлинг? — спросил я.
Помедлив, Лунев ответил:
— В ночь на двадцатое октября Мерлинг скрылся…