Наваждение

– О, будь уверен. Само собой. – Хорл попытался примирительно улыбнуться. – Можешь не сомневаться во мне. Впрочем, это и несущественно теперь, когда ты достиг своих целей.
– Я их еще не достиг. Ты мелешь вздор! – Уисс вдруг напрягся и вздрогнул от возбуждения. Его большие глаза расширились и заблестели, а узкое желтоватое лицо словно сжалось, обозначив резкие черты.
Хорл не смог подавить нервную дрожь.
– Конституционный Конгресс коррумпирован, наводнен роялистами, реакционерами и прочими врагами Свободы, – продолжал Уисс, и никто из слушающих не усомнился бы в его убежденности. – Чтобы Вонар стал по-настоящему свободным. Конгрессу требуется чистка. Это необходимо для блага народа. От его имени, от имени поверженных и угнетенных я беру эту задачу на себя.
Хорл не знал что сказать. Ему казалось, он тонет в зыбучих песках.
– Предатели и заговорщики полагают, что они в безопасности. – Уисс на миг вытянул трубочкой сжатые губы. – Они ошибаются. Я разоблачу их, возвещу о них всем и расправлюсь с ними. Мне нужна твоя помощь. Я рассчитываю на твою искреннюю поддержку.
Опять этот испытующий взгляд сузившихся глаз, прежде чем Хорл успел отвернуться. Но через минуту он поднял голову и с трудом произнес:
– Что ты намереваешься делать?
– В настоящий момент я занимаюсь сплочением своих сторонников в Конгрессе. Когда время придет – может быть, через несколько недель, может, через пару месяцев, но не дольше, – я разоблачу врагов народа перед всеми. Это будет необыкновенная речь, которая вдохновит слушателей и нацелит их на одну задачу. Я не могу передать тебе все значение этого события и поэтому требую твоей помощи, отец. Ты должен обеспечить мне соответствующий отклик аудитории.
Ожидая немедленного согласия, он был ошеломлен, когда отец спросил:
– А кто эти враги народа?
– Их много, – коротко ответил Уисс. – Худшие из них – Шорви Нирьен и его приспешники, столь преданные интересам короля и Возвышенных, что я не сомневаюсь в их намерении саботировать конституцию, насколько это им удастся. Они все предатели.
– Нет, – сказал Хорл. Он выпрямился и расправил плечи, а сын уставился на него с недоумением, встретив столь недвусмысленный отпор. – Я читал книги Нирьена. Он не предатель. Он патриот, один из самых светлых умов нового Конгресса. Такого человека губить нельзя. Я не могу быть к этому причастным.
– Враги народа…
– Нирьен не входит в их число.
Последовало краткое молчание, в воздухе повисли невысказанные вопросы. Хотя Хорл зашел не слишком далеко, чтобы вовсе лишить сына чародейной поддержки, Уисс сразу почуял угрозу, – настоящую угрозу, а с ней неуверенность и бешеное возмущение, но чувства его были скрыты за напряженной неподвижностью лица и тела. Хорл выдержал немигающий взгляд сына с явным самообладанием, и Уисс первым отвел глаза.
– Пока полной ясности нет. Если сам Нирьен не предатель, то наверняка окружен предателями, – наконец произнес он. Эта уступка была болезненна почти физически – так сильно ненавидел Уисс Шорви Нирьена. Ненависть глубокая, восхитительная, упоительная, дарящая почти наркотическое блаженство. У него было много причин ненавидеть Нирьена – за его славу, успех и влияние в Конгрессе, за его открытую оппозицию политике экспроприационистов, за приторно-слащавую сентиментальность его идеалов, за лицемерную приверженность терпимости, умеренности и щедрости, и прежде всего за популярность, давшуюся ему без всяких усилий, за уважение, привязанность и почитание, с которыми относились к нему сторонники, и при этом без всяких чар. Да, ненавидеть Нирьена было легко, но в настоящее время политические соображения требовали скрывать личную враждебность, и Уисс заставил себя прибавить:
– Может быть, на него просто оказывают влияние. Я склонен признать эту возможность. В конце концов, надо быть справедливым.
– Знаю, знаю. – Хорл с готовностью кивнул. – И я уверен, что ты будешь справедлив. – Он открыто возражал сыну, но не хотел пострадать за это. К тому же Уисс намеревался быть честным, он же так и сказал. Хорл почувствовал такое облегчение, что все остальное улетучилось из его сознания, и, возможно, поэтому, а также вследствие обычной мягкости натуры, он не уловил очевидного – сын зависит от него, а он располагает собственной реальной властью.
– Стало быть, я по-прежнему надеюсь на твою преданность, отец? В случае, если ты одобришь мои решения? – Старания Уисса смягчить гнев в голосе были не слишком успешны.
– Сделаю что смогу. – Краткий миг облегчения улетучился, и Хорл вновь погрузился в уныние. Он внезапно почувствовал, что страшно устал. Холодный взгляд прозрачных глаз сына становился нестерпимым, и ему хотелось сбежать.
– Хорошо. Это может оказаться полезным. Ты видишь, со мной можно договориться. Я хотел бы доверять тебе, отец, поэтому не скрываю, что я весьма разочарован тобой в связи с этими Оцепенелостями. Ты говоришь, что их оживление требует умений адепта, который обучался чародейным искусствам с раннего детства, а где такого найти? Где это чудо мудрости?
В голосе Уисса вдруг послышались такие бархатные обертоны, что Хорл Валёр насторожился. Еще больше встревожило его выражение лица сына, которое было слишком памятным с давних пор: челюсти сжаты, застывшая маска напряженной улыбки, за которой прячутся накопившиеся гнев, обида, ненависть. Именно с таким лицом Уисс являлся жаловаться на своих сверстников в школе еще в провинции Ворв, и этот вид был дурным предзнаменованием. Будучи совсем мальчиком, Уисс находил способы излить свои тяжелые чувства. Те, на кого он обижался, потом обнаруживали, что у них либо пропало что-то из имущества, либо им предъявлялось ложное обвинение, либо еще что-нибудь в этом роде. Уисс мог отсрочить возмездие, но никогда не забывал о нем, и о неизбежности мщения говорил этот… этот его взгляд. И теперь, десятилетия спустя, взгляд был тот же, а Хорл, как и прежде, не умел противостоять ему и чувствовал себя беспомощным, старым, лишенным сил.
– Я хочу домой, – сказал он вслух.
Уисс наклонил голову, сделав вид, что, по его мнению, отец говорит о своем шерринском местожительстве. Повернувшись к кузену, он был слегка удивлен, обнаружив, что Бирс, обычно столь внимательный, отрешенно думал о чем-то, будто не слыша ничего.