Золотая свирель

— Принцесса желает, чтобы ты сопровождала ее, араньика. Сейчас ты поможешь нам привести себя в порядок, а потом будешь прислуживать за обедом. Это желание Каланды Аракарны. А меня можешь называть госпожой Райнарой.)
И снова панцирь льда. Нет, не панцирь — я впаяна в льдину, в ледовый монолит, где нет ни света ни воздуха, а эта мерцающая зелень — вовсе не свет, это обманка, насмешка… подделка. Можно ли верить тому, что я вижу в этой зеленой мгле? Существуют ли на самом деле эти скалы в натеках каменного воска, эта тлеющая фосфором вода, эти своды, уходящие во мрак, сам этот мрак…
Мрак существует. Я точно знаю. Он здесь. Вокруг. Во мне. Во мне его даже, кажется, больше, чем вокруг. Он свернулся, тяжелый, словно цепь, его кольца бухтой уложены в животе, его щупальца распяли мои руки над плоскостью небытия. Он сосет и лижет сердце у меня в груди. Он питается мною.
Мне не больно. Просто я кончаюсь. Я прекращаю быть.
Я кончаюсь, слышишь!?
Слышу. 
Высокое небо, я слышу! Дракон, пленник, это ты?!
Судорога! 
Меня выгибает, дребезг натянутых цепей, в глазах мечется зелень. Волосы ливнем лезвий хлещут по плечам, расчерчивая фосфор кожи черным пунктиром царапин. Вдох! В легкие льется пустота. Крик! Пустота множится эхом. Внутри обеспокоено ворочается мрак, поднимает змеиную голову. Стискиваю кулаки. Металл браслетов полосует запястья. Скалюсь. Рву зубами соленый бок пустоты. Она черна и ядовита.
Помрачение.
— Ишь ты, — ворчливо бормочет Амаргин, — Развоевался. Чуть не затоптал девчонку. Под ноги смотреть надо, э?
Обморок выравнивает дыхание. Я гляжу сквозь полусомкнутые ресницы — он. В мокром балахоне, лицо его в бесцветном гнилушечном освещении неприятное и плоское. Стоит передо мной по щиколотку в воде. У ног — тело женщины в белом платье. 
Мое, между прочим, тело.
Амаргин! — зову я. 
Нет голоса. Не могу пошевелиться. Только подглядывать могу в щелку оледеневших век. Амаргин смотрит на меня, подняв брови.
— Угу, — кивает он и оборачивается куда-то в темноту. — Скоренько, говоришь? А скоро только мыши плодятся. И почему я не удивлен? Как ты думаешь, Чернокрылый?
Тьма расступается завесой, рождая силуэт божества. Патина древней бронзы лепит надменное неподвижно-неистовое лицо. Черные глаза нетопырями летят ко мне (эй, мрак, отступись, эта тьма — не просто тьма, это обратная сторона пламени). И снова — проникновение. Туда, в застывшие мои недра скользнула — не змея, нет — струйка расплавленного металла. Пламя узким ланцетом разъяло меня — на меня и не меня. И еще раз не на меня. И, рассмотрев, сомкнуло наши опаленные края, объединив в прежнее целое. Больно, но аккуратно. Заражения не будет.
— Дракон побеждает, — глухо говорит Вран, и голос его вместо воздуха заполняет собою пространство. 
Пустота радуется, пустота катает в ладонях тихий громовый раскат: когда еще ей доведется наполнить себя ни стоном каким-нибудь, ни кашлем, не бормотанием — благородным звуком истинной речи!
— Дракон побеждает, а малыш не замечает этого. У него нет шансов.
— Есть, — возразил невзрачный Амаргин. — Вот он валяется в воде, его шанс.
— Ты хочешь одной стрелой поразить двух зайцев, друг мой.
— Я присматриваю за ними, — сказал Амаргин. — Я присматриваю.