1661

 
78
Во-ле-Виконт — четверг 18 августа, два часа ночи
Осунувшийся, бледный, Фуке с досадой оторвал тесьму от обшлага рукава и швырнул ее на землю. Дрожь, пробегавшая по его телу, выдавала нервное возбуждение, во власти которого он все еще находился. Жестом Фуке остановил Габриеля, собиравшегося что-то сказать. Из большой передней было видно, как часть гостей все еще прогуливалась небольшими компаниями по парку вокруг водоемов и как дамы кутались в наброшенные на плечи шали. Между гостями сновали лакеи, разбиравшие сервировочные стойки с угощениями, расставленные среди деревьев. Другие гости группами, похожими в бледном лунном сиянии на размытые радужные пятна, теснились у дверей замка; на посыпанной гравием аллее скрипели колеса отъезжавших экипажей.
Фуке и Габриель молча наблюдали за происходившим, когда звук шагов по каменному полу заставил их обернуться. Д'Орбэ, озабоченный и усталый, вошел и прислонился к дверному косяку.
— Вот, значит, чем все обернулось, — проговорил он потухшим голосом. — Всенощная, господа, закончилась, и боюсь, как бы наши надежды не развеялись с рассветом.
Фуке изумленно посмотрел на архитектора.
— Конечно, было глупо в это верить, однако потерянного уже не вернуть. Вот так обстоят дела. До последней минуты хотелось оставаться верными нашим идеалам и отвести опасность раскола и гражданской войны. Но дело пришлось иметь с неблагодарными. Хуже того: нас так и не поняли. В конце концов, какая теперь разница? Мы зашли слишком далеко, и назад дороги нет. Сегодня вечером, господа, наши корабли сгорели во время праздничного фейерверка вместе с бенгальскими огнями. Король сделал вид, будто ничего не понял, хотя на самом деле, напротив, понял все. Опасность слишком велика.
Архитектор поднял глаза к куполу и сказал:
— Он там, на том же месте, между двумя потолочными перекрытиями.
Опустив взгляд, д'Орбэ холодно посмотрел на Фуке и решительно прибавил:
— Нужно действовать без промедления. Необходимо как можно скорее передать одну копию кодекса папскому легату, другую — парижскому парламенту, а остальные, с нарочными, — в парламенты всех провинций. Затем надо спешно выдвинуть войска из Бель-Иля и Бретани на Рен и Нант, потом на Анжер, Орлеан и Париж, А когда восстание охватит все французское королевство, мы возьмем власть в свои руки.
С этими словами он посмотрел на суперинтенданта взглядом, в котором полыхал огонь.
— Надо действовать, Никола, — настойчиво продолжал д'Орбэ. — Если будем сидеть сложа руки — пропадем, и вместе с нами пропадет Тайна.
Фуке покачал головой.
— Ничего не пропадет, Франсуа. Не будем отчаиваться раньше времени. Король пока не отверг мое предложение. Он не сказал «нет». Он вообще ничего не сказал. Я еще раз пойду к нему и попробую растолковать суть документа. Он непременно прозреет. И когда поймет, что есть истина, уже не сможет пойти против нее. Он поймет ее смысл и примет его, я уверен. Нельзя развязывать гражданскую войну, слишком рискованно. Король будет на нашей стороне, — настаивал на своем суперинтендант.
На лице д'Орбэ мелькнула язвительная усмешка.
— Не в моей власти запретить тебе мечтать, Никола. Но ты ошибаешься. Я завтра же отправлюсь в Рим и попрошу братьев рассудить нас. А ты, по крайней мере, держи пока порох сухим и отошли Габриеля в войска с приказом сохранять полную боевую готовность.
— Две недели, Франсуа, дай мне две недели, и я принесу тебе ручательство короля. Поезжай в Рим, если угодно, только дай мне две недели сроку.
— Хорошо. Две недели и ни дня больше.
Д'Орбэ с досадой махнул рукой и удалился.
Габриель хотел выйти следом, но Фуке его удержал.
Как недавно архитектор, суперинтендант тоже устремил свой взгляд на купол — его роспись так и осталась незаконченной.
 
79
Во-ле-Виконт — четверг 18 августа, два часа ночи
— В Фонтенбло!
Устроившись в глубине кареты и услышав резкий приказ, будто удар хлыста разорвавший тишину ночи, Анна Австрийская поняла, что король пребывает не в самом добром расположении духа. Несмотря на поздний час, было душно, и королева, заметив пот на лбу сидевшего рядом Людовика, решила, что причина его дурного настроения — духота.
Через несколько минут, когда карета выкатила на мэнсийскую дорогу, обрамленную рядами высоких деревьев, Анна Австрийская нарушила молчание:
— Какая жалость, что с нами не было вашей супруги!
Поскольку король не сказал ни слова в ответ, королеве-матери пришлось самой продолжать беседу, больше похожую на странный монолог.
— По-моему, несмотря на свое состояние, она осталась бы очень довольна пьесой Мольера, да и замок ей понравился бы. А какие чудесные там сад и парк!
Король, обычно куда более разговорчивый, во всяком случае в редкие минуты общения с матерью с глазу на глаз, снова промолчал: казалось, он пристально разглядывал улочки Мэнси, по которым звонко цокали копыта лошадей, запряженных в карету, и коней сопровождавших экипаж мушкетеров. Мушкетеры же, напротив, пребывали в самом веселом настроении — нетрудно было догадаться, что вечер для них удался на славу.
«Суперинтендант никого не забыл — всех одарил радушием», — подумал король.
Он чувствовал, как в глубине его души закипал гнев, стоило ему представить себе только что увиденные картины ослепительной, вызывающей роскоши. «Откуда такое богатство? — недоумевал государь. — И, главное, чего он добивается, щеголяя перед двором таким великолепием?»
«Кольбер прав», — подумал он. Тем более что, как ему сегодня показалось, в словах суперинтенданта прозвучала скрытая угроза. В странном предложении Фуке осчастливить всех французов Людовик XIV усмотрел попытку покушения на его власть.
— Вы чем-то озабочены, сын мой? Неужели кухня Вателя пришлась вам не по вкусу?
На губах короля мелькнула едва заметная улыбка — будто в утешение матери. Впрочем, это вовсе не означало, что он склонен продолжать беседу.
Людовик посмотрел на сидевшую рядом Анну Австрийскую. Она выглядела усталой: духота изнуряла ее. Лицо испещрено морщинами, а ведь ребенком он восхищался красотой матери; теперь на ее лице лежала печать старости и долгих лет пребывания у власти среди интриг и козней. И сам он совершенно незаметно повзрослел. Скоро станет отцом. Пора предстать перед страной и в этом новом качестве.
— Ах, сударыня, неужели мы не в силах заставить этих людей вернуть награбленное?
Наконец королева-мать поняла причину резкой перемены в настроении сына и улыбнулась.
— На днях я принимала в Дампьере Кольбера. Он приезжал выведать, как я отношусь к Фуке, — мягко сказала она. — Суперинтендант финансов, конечно, не безгрешен, однако он сумел пополнить королевскую казну. Его неуемная страсть к роскоши безусловно скандальна, но, чтобы народ любил своего короля, может, королю стоит обратить ненависть народа на некоторых своих министров?
— Я уже не мальчик, сударыня, и не нуждаюсь в советах, как управлять государственными делами, — заметил король тоном, не терпящим возражений.
В карете снова воцарилась тишина, а королевский кортеж тем временем приближался к Фонтенбло. Людовик XIV, почти всю дорогу смотревший в окошко кареты, разглядел кровли королевского дворца и опять вспомнил роскошное убранство замка Во.
Если бы в эту минуту королева-мать не дремала, она бы услышала, как король Франции прошептал:
— Он украл у меня мечту, и он за это поплатится.