Освободители
Сейчас армия де Кантерака находилась в пустыне и страдала от недостатка провианта. Он мог, конечно, начать осаду Лимы, но Лима в руках Сан-Мартина вновь была открыта морю, а его собственные хилые пути снабжения пролегали через пустынные территории, так что скорее сами осаждающие должны были страдать от нехватки продовольствия, чем осажденные. Сан-Мартину оставалось только ждать, когда де Кантерак и его армия начнут голодать. Это была не слишком смелая, но верная тактика. Легковозбудимый и вспыльчивый Кокрейн, обладавший почти латиноамериканским темпераментом, не мог смириться с позицией расчетливого, флегматичного Сан-Мартина и требовал начать сражение. На что генерал неизменно отвечал: «Мое решение принято». Де Кантерак, осознав безысходность своего положения, отступил буквально через несколько дней.
Сан-Мартин приказал Ареналесу с его отрядами спуститься с гор, а Лас-Эраса отправил преследовать отступающих роялистов, дабы взять их в клещи. Оба хода оказались напрасными: Ареналес, неправильно поняв приказ, спустился по ту сторону Кордильер, и его люди оказались слишком измотаны, чтобы вернуться. А Лас-Эраса преследовали те же проблемы, что и де Кантерака, — ему не хватило продовольствия, чтобы преследовать роялистов через пустыню в сторону гор. Так что де Кантерак благополучно ушел.
Позднее Сан-Мартина поносили за трусость, за то, что он не сумел окружить и разгромить противника. Но Лима осталась свободной, а поражение патриотов в открытом бою — которое было вполне вероятным, учитывая численное превосходство испанской армии, — наверняка имело бы катастрофические последствия для дела независимости. Испанская крепость Кальяо, страдавшая от нехватки продовольствия и ожидавшая помощи от армии де Кантерака, была полностью деморализована после его ухода. Генерал Ла Мар, командовавший там испанскими силами, сдался, и истощенные узники, томившиеся в мрачных застенках Кальяо, были освобождены. Сан-Мартин одержал еще одну победу с помощью точного расчета — без кровопролития. Однако его репутация гуманиста была все же запятнана, когда уже после капитуляции была устроена настоящая бойня, в результате погибло около шестисот человек из гарнизона. Это были первые жестокости, свершенные под его командованием, вполне возможно, происшедшие и не по его вине. Позднее враги использовали этот факт как свидетельство жестокости его характера.
Став самопровозглашенным Защитником Перу, Сан-Мартин занялся активной политической и административной деятельностью. Он заложил ядро перуанской армии, создав перуанский легион под командованием Миллера. Он поставил Лиму на солидную финансовую основу. Он освободил рабов и покончил со второстепенным статусом перуанских индейцев, составлявших подавляющее большинство населения, «ибо это противно природе и принципам свободы». В этом он опередил Боливара, который был приверженцем этих идей, однако ему еще предстояло бороться за них. Телесные наказания, пытки, цензура и инквизиция были упразднены. «Habeas corpus» — индивидуальные свободы и независимость судебной системы были также признаны. Кошмарная бойня в Кальяо — единственный безнравственный акт в ряду множества великодушных, проявленных им по отношению к поверженным врагам. В этот период Сан-Мартин достиг пика своей карьеры: он провел почти без потерь большую армию через один из самых высоких горных хребтов в мире, затем прошел под парусами тысячу миль, чтобы овладеть цитаделью испанского владычества на континенте, — в общем, он чрезвычайно многого добился мирными средствами, используя тактические хитрости и уловки. Он упрочил мир в Аргентине, добыл свободу Чили, а теперь возглавлял Перу в качестве его Защитника.
Имя Сан-Мартина было самым знаменитым в Латинской Америке. На севере позднее Боливар освободит Венесуэлу и Новую Гранаду от испанского ига, но именно Сан-Мартин был настоящим лидером. И тем не менее его протекторство немедленно столкнулось с оппозицией. Первой была перуанская аристократия, возглавлял которую его номинальный заместитель маркиз де Торре Тагле. Недовольство идеями, которые отстаивал Сан-Мартин, было у них в крови по определению, и они поддерживали постоянную связь с испанцами за пределами Лимы. Еще одним источником вражды стал перуанец Хосе де Ла Рива Агуэро — он был весьма уязвлен тем фактом, что перуанская независимость, за которую он так долго боролся, добыта стране чужаком. Существовал также заговор среди офицеров его собственной армии — как следствие неудачного преследования де Кантерака после падения Лимы. Они дали ему прозвище Король Хосе — за его высокомерие и надменность. Ну и наконец, как мы уже видели, он окончательно рассорился с адмиралом Кокрейном из-за денег.
Именно в это время Сан-Мартин завел себе перуанскую любовницу по имени Росита Кампусано, которую в народе прозвали Протекторшей. Небольшого роста, с чрезвычайно белым цветом лица, столь ценимым среди перуанской аристократии, она проявляла интерес к политике и могла оказывать заметное влияние на Сан-Мартина, но не была популярна среди перуанской интеллигенции.
Сан-Мартин любил тайно, оставаясь неузнанным, ходить по улицам Лимы, дабы услышать, что говорят о нем простые люди. И вскоре выяснил: от его былой популярности не осталось и следа.
И действительно, он оказался в чрезвычайно трудном положении. Пока армия роялистов скрывалась в горах, его враги в столице плели интриги и устраивали заговоры против него. Небольшой аргентинский отряд Сан-Мартина хранил верность своей стране, которая отказалась от него, а его более крупный чилийский контингент оставался с ним только по милости Сантьяго и в любой момент мог быть отозван. Сан-Мартину не удалось приобрести чилийскую эскадру у Кокрейна, который к тому же похитил часть его казны. Многие аргентинцы и чилийцы не признавали его как Защитника — он не был перуанцем и едва ли не сам назначил себя на этот пост. Сан-Мартина все больше считали завоевателем, чем освободителем. Поскольку основы его власти расшатывались, единственным средством ее сохранения оставалось объединение с собратом по борьбе за независимость — Симоном Боливаром, Освободителем. Его войска продвигались с севера, начав по согласованию с Сан-Мартином наступление на испанские силы в горах.
Подробно встреча Сан-Мартина с Боливаром в Гуаякиле в июле 1822 года описана в 14-й главе книги. Когда Сан-Мартин вернулся из Гуаякиля, почти через год после его первого вступления в Лиму, ему пришлось председательствовать на первом представительном конгрессе страны. На нем он поразил своих оппонентов — тех самых, что говорили, будто он якобы собирается провозгласить себя королем Перу, — заявлением об отречении: «Когда я возвращаю регалии Верховного правителя Перу, то следую велению долга и зову моего сердца… Сегодня, отказываясь от власти, я молю Всевышнего о мудрости, просвещенности и осторожности, которая необходима для счастья тех, кем вы будете править. С этого момента учреждается Суверенный конгресс и народ обретает власть во всех ее проявлениях».
Новость была встречена с недоверием, многие предполагали, что это всего лишь тактический ход. Конгресс попытался переубедить его, ему присвоили звание генерал-полковника вооруженных сил Перу с годовым жалованьем в двенадцать тысяч песо и воздавали почести как отцу перуанской свободы. Сан-Мартин все это отклонил и вернулся на свою виллу Ла-Магдалена в пригороде Лимы. В письме конгрессу он так разъяснил свою позицию:
«Я присутствовал на провозглашении независимости государств Чили и Перу; я владею штандартом, который Писарро привез с собой, когда покорил Империю инков; таким образом я более чем вознагражден за десять лет революции и войны. Мои обещания народам, на землях которых я воевал, выполнены: они обрели независимость, и им дана возможность избирать правительство по собственной воле. Присутствие солдата удачи, каким бы бескорыстным он ни был, всегда будет выглядеть угрозой для вновь образованных государств.
И кроме того, мне надоело слышать, что я пытаюсь возвести на трон самого себя. Я всегда готов на любые жертвы ради свободы страны, но только как частное лицо, и не больше. Что же касается моего поведения среди людей, мнения моих соотечественников (как это обычно бывает) разделятся; лишь их сыновья вынесут верный вердикт».