Осенними тропами судьбы (СИ)
Душу Радятко накрыла горькая волна… Он не очень чётко помнил отца – только его сильные широкие плечи, большие тёплые руки и синие глаза. Смутным, болезненным сполохом встревожила гладь его памяти та ночь, когда отец пришёл с княжеской охоты раненым, два или три дня прятался в погребе, а потом… Матушка сказала, что он ушёл и вряд ли когда-либо вернётся. Почему – молчала, но Радятко видел раскуроченную, снесённую с петель дверь и огромный звериный след во дворе. Жуткая и печальная, звенящая тишина окружала дорогой его сердцу отцовский образ – глубокая, почти кладбищенская.
А Милован, выпив ещё и крякнув, добавил:
– Это он и приходил сюда… Что, не признал батюшку-то родного? Ага, едва ли его теперь узнаешь в этаком обличье… Но это он. Его оборотень на той охоте цапнул, вот он и стал таким. А ты – оборотнячье отродье. Топай отсюда!
Перед глазами Радятко встала фигура в чёрном… Холодные волчьи глаза на смуглом безбородом лице. Они с Малом сражались деревянными мечами против настоящего, а незнакомец клыкасто посмеивался и, отбиваясь, щадил и берёг их, стараясь не ранить. Как когда-то в детстве…
Самые первые мечи братьям выстругал отец, он же учил их ударам. Потом его не стало, и они сами делали себе деревянное оружие.
А потом ворвался этот чёрный человек с волчьими глазами и рыкнул матери: «Я не враг тебе! Помни: человек с корзиной».
Шатаясь, Радятко покинул каморку Милована, охваченный леденящей слабостью. Светильники на стенах дразнили его, насмешливо взирая со стороны, безумный голос ненастья звал броситься в объятия ветра и дождя, проёмы окон казались удушающими ошейниками, не позволявшими полноценно вздохнуть. Дверь, комната, испуганное лицо младшего брата. Подушка…
Нет, уже не подушка – мох. Холодный, сырой, упругий. Радятко удивлённо поднялся на ноги, осматриваясь. Приглушённый серебристый свет падал густыми пучками между неподвижными еловыми лапами, мягко пронзая прозрачно-сиреневый туман. Деревья молчали тёмными былинными великанами, обступая мальчика со всех сторон, а над их вершинами в недосягаемой вышине сияло желтоватое, как кусок сливочного масла, похожее на луну светило… Впрочем, для луны оно было слишком крупным и ярким, но и до солнца тоже не дотягивало. Безусловно, в лесу царила ночь. А под ногами… Радятко заворожённо застыл, разглядывая несметное множество мерцающих голубоватых огоньков. Казалось, это звёздные богатства осыпались с неба и плавали между травинками, иногда оседая на ней сияющей росой, а иногда взлетая и продолжая путь. Изловчившись, Радятко ухватил одну зависшую в воздухе звёздочку и ощутил щекотание крылышек. Разжав руку, он выпустил светящееся чудо.
– Радосвет, – вдруг окликнул его прохладный, таинственно-лунный голос.
Мальчик огляделся, но никого не увидел, как будто это сам лес позвал его. В груди разлилась тягучая печаль, под ложечкой заныло, а голос невидимым предвестником волнующей встречи прозвучал вновь:
– Радосвет, сынок… Радятко!
Лёгкое холодное дуновение коснулось щеки, и Радятко, резко обернувшись, увидел знакомую фигуру человека в чёрном: тот стоял в лучах ночного светила, похожий на восставшего из могилы покойника, смуглый со странным мертвенно-сиреневым оттенком – наверно, из-за этого колдовского тумана. Раздвинув еловые лапы руками в чёрных перчатках с длинными раструбами, он шагнул к Радятко, не сводя с него пристального взгляда удивительных глаз. В прошлый раз они были по-волчьи жёлтыми, но сейчас, в загадочном освещении ночного леса, приобрели красивый вид гладко обточенных опалов, мягко переливающихся всеми цветами радуги.
– Ты ведь узнаёшь меня, сынок? Я вижу… Чувствуешь, узнаёшь.
Да, этот голос наполнял когда-то солнечные дни детства, на этих плечах, покрытых теперь тканью чёрного плаща, Радятко со смехом катался. Но не было больше слегка курчавой русой бородки, в которой иногда застревали крошки, когда отец ел, а руки скрывались под замшей перчаток с бисерными блёстками. Ни одного слова отец не сказал в тот роковой день на прощание: не до прощания было, из глубоких ран сочилась кровь. Был суров с матушкой, по-звериному рычал от боли, только сказал: «Убери детей». Понятно: чтобы не видели.
Объятия человека в чёрном оказались совсем не страшными. Он был тёплый и живой, только бритая щека непривычно прохладно и чуть шершаво прижималась к щеке Радятко. Обтянутая замшей рука ворошила волосы мальчика.
– Радосвет, кровинка… Не страшись, это я, батюшка твой. Живой я, хоть и не совсем тот, что прежде.
Раскидистые ели почтительно расступались перед ними, а лес плыл в волшебном тумане: это Радятко, забыв на какое-то время о своей «взрослости», позволил нести себя на руках. Медленно шагая, жутковато изменившийся, но всё-таки оставшийся родным отец ласково и печально отвечал на робкие вопросы сына прежде, чем тот их произносил, будто читая его мысли.
– Почему я не давал о себе знать? Князь ведь приказал меня убить сразу же, пока я не успел переродиться. Я стал ему не нужен. Да и вы не приняли бы меня таким… чудовищем. Люди и оборотни не могут жить вместе. Потому я покинул вас и присоединился к таким же, как я. Да, не человек я теперь – Марушин пёс… Я не хотел становиться им, но так уж вышло… Да, ведомо мне, что твоя мать стала женой князя и родила ему наследника. Вернее, сперва родила, а потом он взял её замуж. Ну ничего, он ответит за всё. У Маруши к нему большой счёт, и ему придётся расплатиться, хочет он того или нет… Но ты чем-то встревожен, родной. Скажи мне, что случилось? Что тебя снедает?
Если это был сон, то на удивление похожий на действительность. Ощущение ночного лунного волшебства и загадки окутывало Радятко, когда он смотрел в опаловые глаза смуглого незнакомца, в которого превратился отец. Рука мальчика, обнимавшая его за шею, ощущала твёрдость и тёплую силу плеч, а новое лицо отца было молодым, красивым и всеведущим. Уж он-то должен был знать, что делать!
– Матушку украл какой-то нелюдь, – поведал Радятко свою беду, удивляясь тому, как ясно получается выражать мысли под этим успокаивающим радужно-опаловым взглядом. – С клыками… Сиганул через двухсаженный частокол… Похоже, тоже Марушин пёс. Он принёс записку на берёсте, якобы от матушки, а ещё – её запястье. Сказал, что она собралась в Белые горы и хочет взять нас с собой. Вот и не знаю я, можно ли ему верить…
– Можно, дитя моё, – твёрдо кивнул отец. – Это мой посланник, который проводит вас с матерью в Белые горы.
– Так это правда? – встрепенулся Радятко. На душе у него вмиг посветлело, точно её наполнили эти крылатые звёздочки, задумчиво парившие над травой.
– Да, сынок. Она действительно покидает княжество. Так нужно… А если ты отправишься с ней, ты сможешь мне помочь.
Усадив Радятко на толстый ствол поваленного дерева, отец сел рядом – в тень большой и мохнатой еловой лапы.
– Ты хочешь, чтобы я снова стал человеком и мы были вместе? Я очень хочу. А ты, Радосвет?
Васильково-солнечное детство снова проронило луч своего света в сердце Радятко. Что могло быть надёжнее отцовского плеча? Было ли что-нибудь вкуснее хлеба, разломленного его руками? Не существовало ничего более крепкого, чем родной дом… И иного ответа, чем «да», Радятко не смог дать. У глаз отца заиграли ласковые улыбчивые морщинки, а в радужной глубине взгляда расширились чёрные уютные точки. Радятко очень хотелось ощутить знакомое тепло его рук, но тот почему-то не снимал перчаток, когда сжал пальцы сына.