Вопрос на десять баллов

– Итак! Ты пришла в качестве кого? – весело говорю я, кивая на ее наряд.
– Я пришла в качестве нормального человека, – не улыбаясь, отвечает она.
– Могла бы, по крайней мере, попытаться! Надела бы ошейник [10] или еще что-нибудь!
– Возможно. Только я еврейка. – Она делает глоток пива из своей банки. – Ты будешь смеяться, но наряжаться в карнавальные костюмы у евреев почему-то не принято.
– Знаешь, я иногда жалею, что я не еврей.
Понимаю, что это слишком смело для словесного гамбита, и я не вполне уверен, почему сказал это; отчасти потому, что считаю очень важным разделять прогрессивные взгляды по вопросам расы, пола и личности, а также потому, что к этому времени уже порядочно поднабрался.
Она сужает глаза и смотрит на меня какую-то секунду – так смотрят итальянские актеры, играющие ковбоев в европейских вестернах, – всасывается в свою самокрутку, решая, обидеться или нет, затем спокойно спрашивает:
– Это правда?
– Извини, я не хочу показаться расистом, просто я хочу сказать, что многие из моих героев – евреи, так что…
– Что ж, рада, что мой народ получил твое одобрение. И кто же эти герои?
– Ну, знаешь, Эйнштейн, Фрейд, Маркс…
– Карл или Граучо?
– Оба. Артур Миллер, Ленни Брюс, Вуди Аллен, Дастин Хоффман, Филип Рот…
– Иисус, конечно же…
– …Стенли Кубрик, Фрейд, Сэлинджер…
– Конечно, только, строго говоря, Сэлинджер не еврей.
– Нет, еврей.
– Поверь мне, нет.
– Ты точно знаешь?
– Да. У нас на это чутье.
– Но у него еврейская фамилия!
– Его отец был евреем, а мать – католичкой, поэтому формально он не является евреем. У евреев национальность передается по материнской линии.
– Я этого не знал.
– Вот ты и приехал сюда, в университет, и уже начал учиться. – И она снова переводит сердитый взгляд на танцпол, который забит Шлюхами, хромающими под музыку. Это довольно удручающее зрелище, словно новый, только что открытый круг ада, и девушка смотрит на это с понимающим презрением, словно ожидая, когда взорвется заложенная ею мина. – Господи Иисусе, да ты посмотри на эту компашку, – протягивает она устало, a «Two Tribes» тем временем плавно перетекает в «Relax».
Решив, что цинизм, вызванный усталостью от жизни, – верный путь к успеху в этой среде, я убеждаюсь в том, что мой смешок по этому поводу был хорошо слышен, и девушка с улыбкой поворачивается ко мне:
– Знаешь, в чем заключается величайшее достижение английских школ-пансионов? Поколения патлатых мальчишек, которые знают, как надевать пояс с подвязками. Что удивительного в том, что многие из вас приезжают в университет с женской одеждой в чемодане?
Многие из вас?
– На самом деле я ходил в общеобразовательную школу, – уточняю я.
– Что ж, рада за тебя. Знаешь, ты уже шестой человек за вечер, который говорит мне это. Это что, какая-то странная левацкая манера начинать разговор? Что меня должно поразить? Наша система образования? Или твои героические академические успехи?
Если я и могу определить что-то наверняка, так это тот момент, когда меня уделали, поэтому поднимаю свою баночку с пивом, на три четверти полную, и трясу ею, словно она пустая.
– Я собираюсь сходить в бар. Могу купить что-нибудь и тебе, э-э-э…
– Ребекка.
– …Ребекка?
– Нет, спасибо.
– Хорошо. Ладно, увидимся еще. Кстати, меня зовут Брайан.
– До свидания, Брайан.
– Пока, Ребекка.
Я уже собираюсь пойти в бар, когда замечаю засевшего в засаде Криса-Хиппи, погрузившего руку по локоть в огромную пачку чипсов, поэтому я решаю немного пройтись и покидаю зал.
Я брожу по коридорам, обшитым деревянными панелями, где последняя группа новых студентов прощается со своими родителями под «Legend» Боба Марли. Одна девчонка рыдает в объятиях своей рыдающей матери, а чопорный папа нетерпеливо переминается с ноги на ногу рядом, зажав в руке небольшую пачку банкнот. Долговязый смущенный гот, одетый во все черное, с выдающейся скобкой на зубах, чуть ли не силой выпихивает своих родителей из комнаты, чтобы заняться серьезным делом: дать людям понять, насколько темная и сложная личность скрывается под всем этим металлом и пластиком. Другие вновь прибывшие знакомятся с ближайшими соседями, выдавая свои краткие биографии: предмет, место рождения, оценки на экзаменах, любимая группа, самые сильные душевные травмы, полученные в детстве. Эдакая вежливая, специально для среднего класса, версия сцены из фильмов про войну, где новобранцы прибывают в казармы и показывают друг другу фотографии девушек, которые ждут их дома.
Я останавливаюсь у доски объявлений, отхлебываю пиво и лениво просматриваю объявления – продается барабанная установка, призыв бойкотировать «Барклайз», просроченное объявление о собрании Революционной коммунистической партии в поддержку шахтеров, прослушивания на «Пиратов Пензанса» [11], клубная афиша: «Членовредители» и «Мозолистые пятки» играют в следующий вторник в клубах «Лягушка» и «Фрегат».
И только сейчас я замечаю его.
На доске объявлений висит ярко-красный плакат формата А4, сделанный на ксероксе:
Начальный вопрос
 
ценой десять баллов
 
для тебя!
 
Не путаешь Софокла и Сократа?
 
Тулуз-Лотрека с Тулузой и Лотарингией?
 
Carpe diem и habeas corpus?
 
Думаешь, у тебя есть то,
 
что может сделать тебя великим?
 
Почему бы тебе не попробовать свои силы
 
в «Университетском вызове»?
 
Отбор в команду проводится
 
путем короткого (и веселого!)
 
письменного теста.
 
Пятница, обед, 13:00.
 
Студенческий клуб, аудитория № 6.
 
Необходима воля к победе.
 
Лентяям и любителям пройти на авось
 
просьба не беспокоиться.
 
Требуются лишь лучшие умы.
 
Вот и оно. Наконец-то. «Вызов».
 
5
 
В о п р о с: Какой чернокожий американский эстрадный артист, провозгласивший себя самым трудолюбивым человеком в шоу-бизнесе и являющийся пионером стиля фанк, известен прежде всего как крестный отец соула?
 
О т в е т: Джеймс Браун.
 
Больше всего меня поражали их волосы: огромные, невероятные волны ломких волос, похожие на засохшую пшеницу; ниспадающие занавесы шелковистых челок; пышные бакенбарды, как в костюмированной драме для воскресного вечера. Папа мог побелеть от ярости, увидев любую прическу, кроме как «покороче затылок и виски», в передаче «Лучшие песни года», но если человек выступал в «Университетском вызове», он заслуживал право на любую чертову прическу, которую только хотел. Создавалось впечатление, что они ничего не могут с этим поделать, словно через их сумасшедшие прически выплескивалась их невероятная, неконтролируемая умственная энергия. Подобно сумасшедшему ученому, нельзя быть настолько умным и при этом иметь волосы, поддающиеся укладке, или нормальное зрение, или способность умываться и одеваться самостоятельно.
А еще одежды: загадочная староанглийская традиция сочетания алых мантий с нарочито эксцентричными галстуками расцветки клавиш пианино, бесконечными шарфами ручной вязки и афганскими жилетами. Конечно же, ребенку, который смотрит телик, все кажутся старыми, и уже сейчас я понимаю, что они должны были быть молодыми – формально, если считать прожитые годы, – но если им на самом деле и было по двадцать, то выглядели они на все шестьдесят два. Естественно, в их лицах не было ничего, напоминавшего о юности, или задоре, или добром здравии. Напротив, они были уставшими, одутловатыми, измученными заботами, словно боролись с весом всей этой информации: период полураспада трития, происхождение термина «серый кардинал», первые двадцать совершенных чисел, строфа сонетов Петрарки – все это давалось ценой невероятного физического напряжения.