Требуется Золушка средних лет
— Сейчас я тебе все расскажу…
— Нет, подожди. Я лучше приеду, заодно привезу твою одежду и еще кое-что из костюмерной.
— Вот здорово! Давай! А я пока ужин приготовлю.
Леля сняла наконец дурацкие тряпки, облачилась в легкий халатик и пошла на кухню — единственное место в квартире, которое она решилась слегка модернизировать в угоду даже не моде, а современным требованиям и удобствам. Все прочее оставалось неизменным по меньшей мере лет пятьдесят, с тех пор как родители мамы в конце сороковых вернулись из Германии и дед-дипломат получил эти трехкомнатные хоромы в «сталинском» доме на Кутузовском. Тогда же здесь появились эти глубокие кожаные кресла, массивная дубовая мебель, картины в роскошных рамах, тяжелые шелковые портьеры, изящные фарфоровые статуэтки, старинные часы и т. д., и т. п., и проч.
Леля с детства помнила великолепные мейсенские сервизы, столовое серебро, медную кухонную утварь, огромный мрачный ковер на полу в гостиной, книжные стеллажи под потолок, куда приходилось взбираться по особой лесенке.
Не то что их квартирка в Сокольниках, в которую они переехали в конце семидесятых, незадолго до смерти мамы.
Леля вздохнула. Сначала умерла мама от сердечного приступа, а вскоре и прабабушка Пульхерия, ласковая прозрачная старушка с ясной головой и острым умом, тихо ушла в 94 года, угасла, как свечечка.
И остались они с папой вдвоем. И жили душа в душу. И любил он свою дочку, баловал и за себя, и за маму, и за бабушку Пульхерию. А потом женился. И привел молодую жену (всего-то на десять лет старше дочери) в их трехкомнатную «распашонку» в Сокольниках. И Леля, тогда уже семнадцатилетняя девушка, очень старалась не показать своего разочарования и не огорчать отца, уважая его право на личную жизнь. А тот, захваченный сильным чувством, своей неутоленной еще страстью, не заметил, как бесцеремонно утверждается в правах новая хозяйка.
Леля все чаще пропадала у бабушки с дедушкой на Кутузовском. А потом и вовсе к ним перебралась. А два года назад старики уехали на постоянное жительство в Германию, где давно уже обосновалась их младшая дочь Татьяна, Лелина тетка, вышедшая замуж за немца.
А квартиру со всем ее чудесным содержимым оставили Леле. И это было счастье — все эти красивые, добротные вещи, вобравшие в себя тепло любимых людей, хранящие их память, как талисманы, обереги, как добрые духи.
«И ведь вот что удивительно, — думала Леля, касаясь потемневшей от времени поверхности буфета, шкафа, комода, всматриваясь в серебристое свечение старинного зеркала, — годы только подчеркивают красоту и благородство этих вещей. Потому что они сделаны с любовью? Руками мастера? Каждая в единственном экземпляре…»
Она вовсе не была оголтелой мещанкой, но красивый, уютный, теплый дом являлся необходимым ей уровнем комфорта.
С отцом они теперь встречались только на ее территории. Он страдал от сложившейся ситуации, но и сам понимал, что так лучше.
«Сейчас, конечно, тоже много красивых вещей, — думала Леля, хлопоча на кухне, — но вот таких, «одушевленных» больше нет. И как же это я, ценительница прекрасного, — усмехнулась она, — решилась так себя обезобразить? Волосы остригла, как у подпаска, оделась пугалом огородным. Что это за волна меня накрыла?..»
Теперь, когда прошел ажиотаж, «азарт погони», она начала сомневаться, сможет ли вот так изо дня в день жить в образе серой мыши? И как объяснить свое странное преображение друзьям, знакомым? Неужели она так сильно влюбилась?
Перед глазами возникло лицо Буданова: зеленоватые глаза, породистый крупный нос, тяжелый подбородок с ямочкой. Коротко стриженная лысеющая голова…
«Господи! Он прекрасен!» — подумала Леля, и сердце сладко замерло в груди. Мышкой, лошадью, подпаском, но она будет рядом. А как еще бороться за свою любовь?
Трель звонка возвестила о приходе Катерины, и Леля пошла открывать дверь.
— О, какие запахи! — обрадовалась та, вваливаясь в прихожую с двумя огромными пластиковыми сумками. — А я просто умираю от голода!
— Тогда сразу мой руки и за стол, — скомандовала Леля, перетаскивая поклажу в комнату.
Ловко расправляясь с содержимым тарелки, Катерина внимательно выслушала Лелин отчет, откинулась на высокую спинку массивного стула — почти трона! — и удовлетворенно похлопала себя по животу.
— Ой, Лелька! Ела бы у тебя три раза в день, да боюсь в дверь не пролезу. Бедный твой Буданов! Раскормишь ты его, как рождественского гуся!
— Твоими бы устами, — вздохнула Леля. — К сожалению, он не мой…
— Будет наш, — уверено предрекла Катерина, — если вести себя по-умному. На работу тебя приняли, а вот дальше, как говорил великий Ленин, «мы пойдем другим путем».
Леля открыла было рот, но сестра предостерегающе подняла руку.
— Слушай меня внимательно. У тебя сейчас есть только две дороги, и обе ведут в тупик. Первый вариант самый безнадежный: ты не нужна ему ни в каком виде — ни в образе принцессы, ни в образе лягушки. Ну, ты не в его вкусе, или он Люську забыть не может, или еще по какой причине — не важно. Не нужна и все. Как говорится, полный абзац. Второй вариант, в общем-то, тоже абзац. Как мы уже говорили, в таком прикиде он на тебя будет смотреть, в лучшем случае, как на пишущую машинку тысяча девятьсот двадцать девятого года выпуска. «Ундервуд» называется…
— Но что же делать? — расстроилась Леля. — Я же не могу изменить внешность! Он сразу догадается, что это был спектакль, и выставит меня за дверь!
— Вот! — торжествующе уперла в нее палец Катерина. — Значит, внешность надо менять не сразу, а постепенно! Понимаешь? Ну, конечно, месяц, как минимум, придется потерпеть. Хорошо хоть лето на дворе — нацепила бабушкин сарафан и вперед!
— Тебе легко говорить. А представь, каково мне?!
— Ну, милая моя! — саркастически протянула Катерина. — Ты сама это придумала, никто не неволил. Теперь или сразу плюнь на свою затею, или иди до конца.
— Ну, ладно! — прервала ее сентенции Леля. — Давай рассказывай, что ты там придумала.
— Идея проста, как все гениальное. Примерно через месяц, когда все устаканится, мы начнем потихоньку менять стиль: по вещичке, по детальке, по малюсенькому штришку перейдем от образа замшелой канцелярской крысы к современной деловой стильной женщине. Понимаешь?
— Ой, Катюня! Ты гений!
— Ну! — не стала предаваться ложной скромности Катерина и увлеченно продолжила: — Конечно, ничего легкомысленного, экстравагантного. Элегантная строгая классика! Ну и, естественно, легкий макияж, изящные очки, сумочка, обувь. Может быть, со временем, какие-то украшения. Но только эксклюзив!
— Господи! Неужели это время настанет?!
— Даже не сомневайся! А пока ты должна работать так, чтобы он Бога благодарил каждый день за такое приобретение.
— Ну, это я смогу! — уверенно пообещала Леля.
4
В понедельник Леля вышла на работу, и сразу же на нее обрушилась лавина дел. И не только потому, что на фирме какое-то время не было секретарши. Шеф внимательно изучил ее резюме и, с учетом последней должности, чрезвычайно расширил круг полномочий своей помощницы. А возможно, это была «проверка на вшивость», поскольку — и Леля прекрасно сознавала это — ее внешность никак не свидетельствовала о выдающихся деловых способностях.
С сотрудниками у нее с первого дня сложились ровные отношения, ибо мужчины не видели в ней женщину, а женщины соперницу. Но никто не помог ей, не дал времени для разгона, для изучения абсолютно новой специфики. А шеф замечал любую оплошность и тыкал носом в каждую ошибку.
Это были тяжелые времена. Леля приходила на работу раньше всех и уходила последней. Но чем больше она разгребала кучу дел, тем мощней становился их поток.
Тут уж было не до нарядов и не до внешности. Дома у нее хватало сил только на душ. Даже ужинать иногда не хотелось. Катерина и та боялась лишний раз потревожить ее своим звонком.
В этом бешеном ритме прошел почти месяц. И однажды Леля заметила, что все как-то улеглось, упорядочилось. Ужас больше не охватывал ее при виде растущей стопки бумаг на столе — все уже сложилось в стройную систему, понятную и не особенно сложную.