Ощепков

Между прочим, в том же письме снова, как будто отвечая далеко вперед, в будущее, тем, кто десятилетия спустя будет считать, что дзюдо Ощепкова представляло собой исключительно спортивную борьбу (в отличие от якобы боевого самбо Спиридонова), автор письма замечал: «С точки зрения пропаганды комплекса самозащиты дзюудо… выступления имели, безусловно, положительную сторону, но зато у зрителя складывалось впечатление, что дзюудо не борьба, а самозащита, что это сугубо прикладная система, которая не имеет ничего общего со спортом».
Так что Ощепкова беспокоило как раз то, что боевая часть его системы оттесняет на задний план спортивную, и в письме он, наоборот, просил увеличить ему количество часов на преподавание дзюудо как борьбы. Василий Сергеевич с грустью и разочарованием отметил, что начиная с 1931 года никто из спортивного руководства — от директора Института физкультуры до главы Спорткомитета страны ни разу не присутствовал на соревнованиях по дзюудо. Это, по мнению Ощепкова, привело к плачевным последствиям и откату в развитии борьбы на позиции начала 1930-х: к 1937 году, когда «вольная борьба» советского стиля вроде бы начала завоевывать долгожданные прочные позиции в армии, дзюудо исключили из программы физкультурных техникумов, из учебного плана институтов физкультуры на 1937–1938 годы, была сорвана встреча клубов Москвы и Ленинграда. Он снова и снова просил вернуть преподавание дзюудо, открыть дополнительные курсы, дать возможность дзюудо дышать полной грудью. Тщетно: все это писалось тогда, когда сам по себе любой термин японского происхождения звучал как приговор.
7 июля на окраине Пекина произошла стычка между японскими и китайскими солдатами — так называемый инцидент на мосту Марко Поло (Лугоуцяо). Завязалась перестрелка, длившаяся… более восьми лет — началась Вторая японо-китайская война, которую в самом Китае считают началом Второй мировой. Немедленно выросло напряжение на границе СССР и японского марионеточного государства Маньчжоу-Ди-Го. Дальняя авиация СССР готова была по первому сигналу вылететь на бомбежку Токио с аэродромов под Владивостоком. Одновременно японцы накапливали силы в Маньчжурии, в направлении Приморья и у монгольской границы — до боев на Хасане и Халхин-Голе оставалось совсем немного времени. Но пока Квантунская армия оттачивала боевое мастерство на китайцах, НКВД привел свои территориальные подразделения в финальную степень готовности к проведению чистки «японских шпионов» и «харбинцев», что для чекистов было одно и то же.
В июле повторно пришли за Николаем Петровичем Мацокиным. После освобождения в 1934 году он уволился из разведки и занимался наукой. Получил квартиру напротив Матросской Тишины, каждую ночь слышал, как с лязгом открываются и закрываются ворота, впуская очередную порцию обреченных. Стараясь выглядеть как можно более лояльным власти, со всей силой своей энергичной натуры набрасывался в печати и на собраниях на коллег, недостаточно, по его мнению, преданных делу коммунизма. Не помогло. Мацокина расстреляли 10 октября в Москве.
В начале августа вышел очередной, 14-й номер журнала «Спутник агитатора» с разгромной статьей одного из самых речистых воинствующих безбожников Союза ССР Бориса Кандидова. Статья называлась «Церковные шпионы японского империализма». Четыре страницы убористого текста были посвящены разоблачению связи Японской православной церкви с врагами советской власти, Советского государства. Многое в этой статье правда, многое — ложь. Разбирать, где что, в 1937 году никто не собирался. Упоминалась в ней и Токийская православная духовная семинария, в которой учился Василий Сергеевич и о которой еще в 1917 году посольский священник Петр Булгаков писал: «…школа в Токио, носящая название “православная духовная семинария”, в свое время издала руководство для разведчиков-японцев с целью помочь делу допроса русских» [330]. Правда, «товарищ Кандидов» был не в курсе, что в семинарии учились русские подростки, а потому обрушился только на японских ее выпускников: «Воспитанники Суругадайской семинарии, получившие образование за счет миссии… командируются переводчиками в японские полки, находящиеся в Сибири, где благодаря недурному знанию русского языка оказывают немалую услугу по изучению столь интересующего японцев материка. <…>…услуги, которые японские церковники оказывали оккупационной армии, выражались не только в “изучении материка”, но также в самой разнообразной шпионской деятельности и содействии войскам. Благодаря знанию русского языка и своему церковному званию японские православные попы устанавливали нужные связи, собирали шпионские сведения, активно участвовали в борьбе с партизанским движением, помогали японским генералам… “Религиозная программа” японской разведки встречала и встречает поддержку со стороны ряда церковников и сектантов, мечтающих о свержении Советской власти и реставрации капитализма. Через своих агентов японская военщина много раз оказывала материальную поддержку религиозным организациям, которые она совершенно правильно считает одним из надежнейших орудий реакции и контрреволюции…»
В ночь с 15 на 16 августа арестованного Романа Кима спросили об Ощепкове. Сломленный пятью месяцами допросов, он признался, что был знаком с Ощепковым с 1929 года «на базе джиу-джицу», но последние пару лет с ним не встречался — некогда было. Когда потребовали «признаться», что Ощепков и Юркевич японские разведчики (значит, уже вели их, ждали!), Ким, безуспешно пытавшийся в тюрьме покончить с собой, чтобы прекратить мучения, подтвердил и это [331]. Сразу скажем, что никакого прямого влияния на судьбу Василия Сергеевича и Трофима Степановича слова арестованного контрразведчика не оказали или, во всяком случае, не успели оказать. Но вопрос о том, почему, откуда, из каких документов на следствии Кима вообще всплыла фамилия Ощепкова, остается открытым — ответа на него нет, как нет пока ответа на вопрос, упоминался ли Ощепков в допросах других людей. Для того чтобы узнать это, надо «перелопатить» дела арестованных «харбинцев», а их много. Очень много — не один десяток тысяч.
20 сентября нарком внутренних дел Николай Ежов подписал оперативный приказ № 00593. Вот его краткое содержание (полный текст легко можно найти в Интернете) [332]:
«Органами НКВД учтено до 25.000 человек, так называемых “харбинцев”…
Учетные агентурно-оперативные материалы показывают, что выехавшие в СССР харбинцы в подавляющем большинстве состоят из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций и т. п. В подавляющем большинстве они являются агентурой японской разведки, которая на протяжении ряда лет направляла их в Советский Союз для террористической, диверсионной и шпионской деятельности…
ПРИКАЗЫВАЮ:
1. С 1-го октября 1937 г. приступить к широкой операции по ликвидации диверсионно-шпионских и террористических кадров харбинцев на транспорте и в промышленности.
2. Аресту подлежат все харбинцы:
а) изобличенные и подозреваемые в террористической, диверсионной, шпионской и вредительской деятельности;
б) бывшие белые, реэмигранты, как эмигрировавшие в годы гражданской войны, так и военнослужащие разных белых формирований…
е) служившие в китайской полиции и войсках как до захвата Манчжурии японцами, так и после образования Манчжоу-Го;
ж) служившие в иностранных фирмах, прежде всего японских, а также белогвардейских (фирма ЧУРИНА и друг.)…
3. Аресты произвести в две очереди:
а) в первую очередь, арестовать всех харбинцев, работающих в НКВД, служащих в Красной армии, на железнодорожном и водном транспорте, в гражданском и воздушном флоте, на военных заводах, в оборонных цехах всех других заводов, в электросиловом хозяйстве всех промпредприятий, на газовых и нефтеперегонных заводах, в химической промышленности;