Новое место жительства (СИ)
Но восхищение восхищением, а… Я кашлянул и изысканно–тупо сказал:
— С добрым утром.
Юрка поднял голову, прекратив играть, хлопнул глазами, как будто пытался понять, кто я, собственно, такой и что делаю у него в комнате. Вообще‑то я своим приветствием ещё и намекал, что для гитарной игры рановато. Но он, кажется, не понял намёка и просто ответил — коротко и неожиданно дружелюбным тоном:
— Доброе.
Видя, что мой сарказм пролетел мимо цели, я наконец‑то вошёл в комнату и показал подбородком на гитару:
— Можно?
Не вставая с кровати и глядя на меня снизу вверх, Юрка протянул гитару мне. Посмотрел, как я пощипываю струны, потом спросил:
— Ты умеешь играть?
Вместо ответа я перебрал струны уже как следует, с чувством, выдав на испанский манер несколько аккордов.
— Ну‑ка, — Юрка соскочил с кровати, пошатнулся, но махнул на меня рукой и подошёл к шкафу. Кстати, на плече у него была новая повязка, третья по счёту, уже без кровавого пятна и сухая — ну потянул мальчик плечо, что ж теперь?.. Открыл шкаф, достал ещё одну гитару, поновее, протянул мне: — Это тебе, а это… — он кивнул на инструмент в моих руках, — дай, пожалуйста. Это отцовская, — он отвернулся в угол, секунду помолчал, потом как ни в чём не бывало повернулся снова.
— Конечно, — я смешался. Юрка снова сел, устроил гитару на коленях. Глянул на меня внимательно снизу вверх:
— Знаешь «Синюю Птицу» Макаревича?
— А ты знаешь?! — изумился я.
— А я много старых песен знаю, — сообщил он, глядя на меня неожиданно весёлыми глазами. Потом тронул струны: — Споём?
— Ага, давай! — загорелся я, ощупью усаживаясь на подоконник…
…У Юрки песенный голос оказался пониже, чем у меня. А вместе получалось очень неплохо, было слышно даже мне самому. Мы допели «Синюю Птицу», и Юрка, махнув мне рукой, чтобы я не играл, сам запел, подыгрывая похожими на выстрел аккордами:
— Всё, ребята — отписался, кажись! [15]
Нет ни нот, ни слёз, ни боли вот здесь…Всё, что я себе придумал про жизнь -Превратилось в бесполезную смесь.А я, дурак, с судьбой в «девятку» сыграл -А она мне три шестёрки сдала…Ну проиграл — да потихоньку убралИ стихи, и душу в ящик стола… — он тряхнул головой, без наигрыша, естественно:
— Эх — только струн волшебных серебро…Белый ангел — на добро,А чёрный, падший — тот для зла!Да я видал его, козла!Простая, резкая музыка неожиданно увлекла меня.
— А ну‑ка, ну‑ка! — я поставил ногу на спинку стула. — Как там? Играй!
Я поддержал мотив, слушая, как Юрка поёт дальше:
— Всё, хана, ребята — выписался,Как из палаты для душевнобольных!Весь запал мой с криком выплеснулся -И стал диагноз как у всех остальных…А я червонец разменял по рублю -Сделал вид, что мне как будто не жаль!Я теперь всё на шестнадцать делю -И особенно любовь и печаль…Он бросил на меня короткий взгляд:
— Как вспомню -хрясьлбомв стол!Вокруг — грязь,в мозгах — крен…Ведь коли впредьписать в стол -Тогда и петьна кой хрен?!Эх — что–й‑то мне не молится!Хочется — да колется…Рад бы в рай, да знаю сам -Проще вниз, чем к небесам!Мы одновременно, не сговариваясь, переглянулись — и так же одновременно засмеялись, сам не знаю, почему. И — вновь одновременно! — подхватили припев, я запомнил его сразу:
— И только струн волшебных серебро…Белый ангел — на добро,А чёрный, падший — тот для зла!Да я видал его, козла!— А это?! — Юрка сыграл начало Child In Time из альбома группы «Дип Пёрпл» «Deep Purple In Rock», потом выдал замечательный гитарный рифф a la Роджер Гловер [16]; я подхватил и слегка переделал его прямо по ходу звучания. Юрка вскинул брови и заморгал, но тут же встроился в мелодию. Я соскочил с подоконника, мы уткнулись друг в друга лбами и с подвывом затрясли головами. Конечно, получилось плоховато из‑за наших коротких стрижек, но всё равно. Когда мы доиграли, он сказал: — Уфф, здорово! Только погоди, — отдуваясь и держась за плечо, Юрка сел на кровать, осторожно потрогал повязку. Поморщился.
— Болит? — забеспокоился я. Он поморщился уже явно от досады:
— А, ерунда… А вот такую знаешь?
Он заиграл что‑то старинное, вроде какой‑то баллады. Я бы, если честно, такую музыку и просто так послушал — красиво…
Граф фон Глэйхен из Эрфурта войско собрал, [17]Чтоб неверных на землях святых побороть.Много подвигов славных он там совершал,Но готовил ему испытанье господь.Наводил он ужас на врагов,наводил он ужас на врагов,Но попал к сарацинам в оковыГраф фон Глэйхен, имперский граф.Стал у знатного он сарацина рабомИ поставлен за садом господским смотреть.Не надеялся больше увидеть свой домИ в отчаяньи глубоком хотел умереть.Поливал цветы, в горьком рабстве стенал,поливал цветы, в горьком рабстве стенал,И к спасенью пути не зналГраф фон Глэйхен, имперский граф.Но его господина прекрасная дочьТайно нежный бросала на пленника взорИ стыдилась открыться, чтоб графу помочь,Но свершиться был должен судьбы приговор…И стыдливость исчезла — пришла любовь,и стыдливость исчезла — пришла любовь,Вот оковы упали! Свободным стал вновьГраф фон Глэйхен, имперский граф.Изумлённый граф клятву верности дал -И достигли они христианских стран.Со слезами он землю родную узнал…Но в сердце графа нет места обману.Государя встречает счастливый народ,государя встречает счастливый народ,Сарацинку в свой замок ведётГраф фон Глэйхен, имперский граф!Вот графиня стремится в объятья его…Но на стройную спутницу граф указал:«Эта дама супруга спасла твоего.Я ей клятву верности дал.»Сарацинка, рыдая, графиню молит:«Госпожа, пусть я буду твоею рабой!»Но графиня с улыбкою ей говорит:«Отныне мы сёстрами стали с тобой!»Мой супруг твоим супругом стал,мой супруг твоим супругом стал,И с любовью обеих к сердцу прижалГраф фон Глэйхен, имперский граф……Их хранила любовь — и блаженный покойГрафский дом на Петровой горе посетил,Небесам был угоден союз их тройнойИ сам Папа указом его утвердил.До глубокой старости прожил он,до глубокой старости прожил он,И с супругами верными был погребёнГраф фон Глэйхен, имперский граф…