Сердце женщины
– Сыграй что-нибудь веселенькое, Джекоб, – сказал Реми матросу с гармошкой.
Когда раздались звуки музыки, мальчик поклонился Элизе, приглашая ее на виргинскую кадриль. Хотя ей было не до танцев и не до веселья, она заставила себя улыбнуться и позволила юнге закружить ее по палубе. Юбки Элизы раздувались колоколом, а волосы разметались огненным веером. Матросы, окружившие их, похлопывали в такт и посвистывали – они были очень довольны этим развлечением.
Усеянное звездами ночное небо, свежий ласкающий ветерок и улыбка Реми подняли настроение Элизы. Вскоре она тоже улыбалась, и глаза ее сверкали, когда Реми кружил ее в танце. Повернувшись в очередной раз, она внезапно оказалась лицом к лицу с Жаном Люком, и Реми тотчас же отошел в сторону.
Элиза замерла.
В полутьме черты его лица казались еще более резкими. Тут он вдруг взял ее за руку и легонько пожал ее. Элиза затаила дыхание; в сердце ее возродилась надежда.
Не отводя от нее своих черных глаз, он поклонился с торжественной грацией. Затем, когда снова заиграла гармошка, повел ее в танце. Люк выделывал сложнейшие па с уверенностью придворного танцора, и Элиза представила, что они танцуют не на палубе корабля, а в сверкающем огнями бальном зале.
Внезапно музыка стихла, и Жан Люк с вежливым поклоном покинул ее. Не сказав ни слова, он направился вниз.
Элиза хотела последовать за ним, но тут к ней подошел Шеймус. Он взял ее за руку и тихо сказал:
– Пойдем со мной.
Они пошли по освещенной луной палубе, и Элиза, не выдержав, спросила:
– Что с ним, Шеймус? Вы можете сказать, отчего он так печален?
– Зачем вы спрашиваете, мисс?
Она остановилась и пристально посмотрела ему в глаза.
– Я бы помогла залечить его душевные раны, если бы могла.
– Потому что он спас вас в болотах?
– Потому что я люблю его.
Шеймус не выразил удивления. Он лишь тяжело вздохнул и подвел ее к поручню. Немного помолчав, пожилой ирландец заговорил:
– Я был совсем еще молодым, когда меня призвали на войну. Тогда это казалось почетной обязанностью. Хотя те, кто меня призывал, обещали мне службу на корабле, я оказался в пехоте на незнакомых берегах Франции. Я возненавидел все, что там творилось.
Шеймус начал описывать ужасы войны; он говорил о ее бессмысленной жестокости и о том, что мечтал поскорее закончить это грязное дело и вернуться к своему любимому морю.
– И был там один французский адмирал, который ускользал от нас каждый раз, когда мы пытались захватить его врасплох. Он был как лисица… или как привидение. Мой командир испытывал ненависть к этому французу. К тому же он был уверен, что, поймав его, получит повышение в чине. И вот мой командир – его звали Фицрой – решил атаковать адмирала в его доме. Нас встретила его любезная жена, с которой были трое дочерей и мрачный сынок. Фицрой сказал, что не причинит им вреда, если они станут сотрудничать с ним. Он хотел узнать, куда направляются корабли адмирала Готье, и ужасно разозлился, когда они заявили, что это им неизвестно. Ничего не добившись, Фицрой приказал убить семью Готье.
Элиза в ужасе уставилась на ирландца.
– Семью Люка? – прошептала она.
Шеймус снова вздохнул:
– Война есть война. Но я отправился на войну не для того, чтобы убивать невинных детей и женщин. Жена адмирала и ее сын упали после первого залпа, а маленькие девочки с криком бросились бежать. Нам приказали стрелять в них, и мы стреляли. Совершив это, мы ушли… – Шеймус поднял глаза к небу; черты его лица были искажены.
– Адмирал Готье погиб на своем флагманском корабле за два дня до того, как мы расправились с его семьей. И после всего сделанного много Люк, тем не менее, простил меня. А я до сих пор не могу простить, себе этого.