Прощай, зеленая Пряжка

«Мы же не можем расстаться, ты же придешь ко мне, правда?»
— Я очень рад, Вера, что все так хорошо у тебя.
Еще немного, и он бы не выдержал, заговорил бы не как врач! Как удачно, что здесь Капитолина, здесь Люда.
— Желаю тебе всего хорошего, от всей души желаю!
Вера молчала и смотрела на него.
«Но ведь не может быть, чтобы ты больше ничего не сказал! Давай выйдем отсюда, выйдем, где никого. Снова в ту чудесную оранжерею!»
— Счастливо тебе, Вера. Я очень рад, что ты так хорошо поправилась.
«Но ведь не может быть…»
Наконец она выговорила вслух, почти по складам:
— Большое спасибо, Виталий Сергеевич, большое спасибо, Капитолина Харитоновна.
И вышла.
Виталий заставил себя сидеть. Заставил себя вспомнить того несчастного родича Мержеевской, у которого чудовищный ребенок. Глупая сестра Мержеевской не виновата, она хотела устроить как лучше, она ничего не понимает в психиатрии, но Виталий был бы виноват, он-то понимает!..
— А девочка, кажется, в тебя втюрилась, — бестактно сказала Люда.
Виталий еще посидел. Вера уже спустилась по лестнице… уже вышла за проходную…
Он встал. Хотел объяснить, куда идет, но не смог ничего придумать И вышел молча. Оказался в той самой оранжерее, куда только что звала его Вера — звала молча, но так понятно. В оранжерее, где они сидели так недавно вдвоем. Надо было тогда обнять ее и целовать, целовать, а не разглагольствовать!..
А теперь что ему оставалось? Он снова произносил перед нею монолог — мысленно:
«Это нас рок настиг, Вера, рок, как древнего царя Эдипа. Переживем как-нибудь, обойдемся без театральных эффектов, хотя то, что с нами случилось.… прообраз трагедий будущего, рядом с которыми трагедия Ромео и Джульетты — сентиментальное происшествие. Ну подумаешь, разъединила их вражда семейств. Чепуха. Достаточно убежать в другой город, где никто не знает ни Монтекки, ни Капулетти. А вот трагедия любящих, которые не могут соединиться из-за собственной своей природы — эта трагедия безнадежна, от нее не убежишь никуда. Уже сейчас известна несовместимость по резусу, известна роль шизофренической наследственности — и таких несовместимостей будет становиться больше и больше, появятся аллергии человека на человека!
И этот рок непреодолим, потому что рождать больных, неполноценных детей — страшное преступление! И нельзя его оправдать никакой любовью!.. Ты меня поняла, Вера? Ну скажи, что ты меня поняла!»
Он бы кричал ей это: «Ну скажи, что ты меня поняла!!» — пока она бы не кивнула покорно головой.
Наконец ему почти показалось, что она действительно рядом, действительно кивнула… Нет-нет, не рядом, если бы по-настоящему рядом, можно было бы обнять…
Надо было идти работать.
Виталий встал и пошел в свое отделение, в котором больше не встретишь Веру. В тамбуре он замешкался: может быть, пройтись по палатам без особой надобности, просто поговорить с больными, почувствовать, что он здесь все-таки нужен? Но ведь первой встретилась бы милейшая Ирина Федоровна и закричала бы: «Виталька, забыл, что у нас Витька Лавров, наш тридцатидвухлетний сын? А куда свою красулю девал? Испортил девочку, так женись на ней, сукин сын!»
Виталий свернул в ординаторскую.
  
Эпилог
 
И вот прошло пятнадцать лет. Пятнадцать лет!
Виталий работает в Институте биохимии, их лаборатория занимается биохимией эндогенных психозов. Получили кое-какие результаты. Эпохальных открытий за это время сделано не было, но раз много людей во всем мире работают, значит, будут и эпохальные. Конечно, хотелось бы поскорей, хотелось бы самому открыть самое главное, но Виталий смотрел на вещи трезво и не слишком обольщался на этот счет. Но его профессиональная совесть спокойна: он делает в психиатрии именно то, что нужно делать в наше время. А потому вполне заслуженны и личные достижения: защитил кандидатскую, старший научный сотрудник.
Женился на аспирантке из соседней лаборатории. Долго не мог никого себе найти, так что уже начал считаться принципиальным холостяком, к большой печали родителей, но вот все-таки женился. Сыну три года. Отличный мальчишка, начал говорить в десять месяцев! Назвали вопреки семейной традиции не Сергеем, а Виталием, дома только и слышно: «Виталик-большой! Виталик-маленький!» Приятно, когда сын в честь тебя. Правда, и тестя тоже зовут Виталием — Виталий Иванович — так что у них, как сказал однажды отец, сплошной витализм в семье.
И вот теперь, когда купил моторную лодку, снова часто бывает на Пряжке, и каждый раз удивляется, как здесь теперь чисто, какая красивая спортплощадка на месте дровяных складов. В больницу он не заходит. Говорит, там никого и не осталось из тех, с кем он работал: старики повыходили на пенсию, молодые ушли — в одном Бехтеревском сейчас работают человек шесть с Пряжки. Капитолина умерла. Люда защитилась. Обычная описательная тема: неврозоподобные варианты течения шизофрении. Когда Виталий слышит о таких работах, он каждый раз радуется, что занят настоящей наукой.
Ну конечно же, он вспоминал Веру и раньше, не бывая на Пряжке, а уж теперь, когда смотрит с другого берега на больницу — тем более. Вспоминает и никогда не сможет не вспоминать… Недавно сделал о ней запрос в диспансер. От имени своего института, естественно, частным лицам диспансер не отвечает, сохраняя врачебную тайну. Оказалось, у нее все хорошо: за все время ни одного рецидива — удивительное везение! Или так хорошо он ее вылечил?
Виталий вспоминает, и всегда при этом в ушах мелодия из «Онегина»: «Ах, счастье было так возможно, так близко…». И делается грустно. Грустно, но он ни о чем не жалеет: слишком он знает психиатрию, чтобы жалеть.
Он ни о чем не жалеет.
Ни о чем не жалеет.
Не жалеет…
21 сентября 1998 г.