Аид, любимец Судьбы. Книга 2: Судьба на плечах (СИ)

Он не знает, что у самой вершины невзрачный, с виду незаметный порожек столкнет камень вниз.
И мечты его – о том, как он вкатывает валун на положенное ему место и, смеясь, покидает ненавистный аид, каждый раз обрываются – в той самой, последней точке, на последнем усилии.
– Сложно? – переспросил я.
И мстительно откликнулась за плечами Судьба:
– Поверь мне – я уж знаю… 
  
Сказание 16. Об умении становиться на место другого
 
Без устали несется колесница 
Времен, моей души не веселя. 
А. А. Кондратьев.
– Так значит, третий брат поднялся на поверхность, только чтобы похитить себе жену? 
– Да! 
– И потом, спустя долгое время – еще раз, только чтобы сразиться с Гераклом под Пилосом? 
– Да! Да! 
– Но разве больше он не поднимался на поверхность? 
– Нет! 
– Разве не было у него дел на поверхности? 
– Нет! Нет! 
– Разве он не воевал, не находил себе любовниц, не строил козни, не… 
– Нет! Нет! Нет! 
– Но почему – нет?! 
– Потому что этого нет в песнях. 
Люди на самом деле смешные. 
Смешные и легковерные. 
Чего нет в песнях – нет вообще. А что там есть – то правда. 
Муза Клио, когда строчит в свои скрижали, частенько заглядывает в дощечки к Каллиопе – и бесстыдно крадет идеи, и песни становятся историей, и им верят безоговорочно. 
И не отягощаются вопросом: обязательно ли каждому деянию богов попадать в песни? 
Наверное, они полагают, что, подобно Аполлону, каждый из богов таскает за плечами аэда. 
Воды Амсанкта покрываются мурашками дрожи. На миг из них выглядывает аэд – странный, бельмастый, длинношеий, зато борода – лопатой. 
Аэд грозится крючковатым пальцем – мол, но-но, не надо тут переписывать эпос! Сказано – третий брат на поверхность вылезал только два раза. Сказано – день-деньской сидел на троне и судил, а что отлипал от трона – о том не говорилось! И вообще, Богатому и Запирающему Двери покидать свой мир и соваться в чужие распри не положено. 
– Почему? – пожимает плечами отражение в черной воде. 
Аэд закатывает подернутые пленкой слепоты глаза. Гримасничает и ругается – конечно, гекзаметром. 
Почему, почему… потому что – имя. Потому что Аид – ужасный [1] . Ужасным положено сидеть под землей. 
Легкая усмешка безумной бабочкой порхает по лицу того, кто сейчас – напротив меня, и линия воспоминаний на песке подозрительно напоминает дальний путь колесницы. 
– Ты ошибся с Аидом, старик, – произносят губы отражения. – Я не Аид-ужасный. Я – Аид-невидимка. 
– Это становится опасным, – задумчиво сказал Гермес. В глазах у него не было привычной косинки. 
Под моими пальцами глухо щелкали жемчужины – четыре, восемь, четыре… Неизвестно, заметила ли свита, что Владыка в последнее время повсюду таскает с собой жемчужное ожерелье.
Если и заметили – промолчали.
Мир пыхтел в лицо густо и умиротворенно, как объевшийся Эвклей. Тени на асфоделевых лугах стенали с чувством выполненного долга; в стихийских болотах чудовища устроили гулянье – снаружи полнолуние сейчас. У Дворца Судейств толклись несколько десятков недавно умерших; Гипнос – и тот что-то притих, так что единственным ангелом тревоги на привычном мне уступе выступал Гермес.
Вестник богов ронял фразы без особой живости. Скребся кадуцеем, щипал крылышки сандалий, под конец и вовсе отыскал валун, уселся и принялся наблюдать, как я перебираю черно-белую блестящую нить.
– Афина… сестра не слушает меня. Говорит: что они могут? Один красавчик и безмозглый лучник, второй…
– Промахос всегда недооценивала Жеребца.
Гермес округлил глаза, вытянул шею, привставая, и я поморщился.
Ощущение решающего шага, вехи, боя стало в последний год отчетливее и громче. «Слушай», – сказала Ананка, я и слушал, отсчитывая пропавшее в Бездне Вихрей время – четыре-восемь-четыре – и знал, что бой стоит на пороге, хотя никаких приготовлений к нему не было заметно, и мир был тих как никогда…
Посейдон со своими заговорами был некстати.
– Значит, он был у тебя, Владыка?! Предлагал…?!
– Нет.
Нет, он прислал вместо себя Аполлона, и мы с Мусагетом потолковали по душам – двое, которые знают толк в дверях.
– Значит, он наведается к тебе со дня на день. Ходят слухи, что ты все еще зол на отца – после…
Не бойся произносить это вслух, племянник, – после того, как я стал окончательно и бесповоротно рогат, а Персефона родила от Зевса.
Я-то думал, что успокоил сплетников историей с Сизифом, но память о моей мстительности оказалась более живучей, чем можно было представить.
– Мать опять выспрашивала меня, – обронила в последний раз Персефона, – таишь ли ты зло на Зевса. Из-за всего, что случилось. Я сказала, что тебя больше интересуют тени, чем то, с кем спит твоя жена. Представляешь, она, кажется, поверила.
Деметра никогда не могла похвастать, что знает меня слишком хорошо. Надеюсь, она донесла ответ жены до Громовержца.
– Слухам редко можно верить. Тебе следовало бы помнить это.
Жемчужины скатывались ласковыми дождевыми каплями по прочной нити, мягко стукались одна о другую – четыре… восемь…
– Я помню это. Так значит, твой ответ будет…
– Если ты думаешь, что я хочу увидеть Посейдона или Аполлона на троне Зевса – аэды зря воспевают твое хитроумие, племянник. Может, в моем мире от этого прибавится теней… Но не прибавится спокойствия.
– Спокойствия вообще нигде не прибавится, – пробормотал Гермес, ковыряя носком сандалии скалистый порожек под ногами. – А если уж посмотреть на то, как себя Посейдон сейчас ведет… это становится опасным. 
Иногда мне кажется, что там, в Среднем Мире, взбесилась и понеслась невиданная колесница Судьбы, и под колеса ей бросается умирающая эпоха. А новая неспешно наползает позади: эпоха героев, смертных полукровок, кровь в венах которых перемешалась с ихором.
– Это началось после Персея. Нет, после смерти Медузы. Ты знаешь, что Посейдон любил ее?
Персей – первый из смертных, кому позволено было надеть мой шлем – начал это. Теперь вот герой прибил собственного дедушку, удалился в добровольное изгнание и живет себе, время от времени воюя с братцем-Дионисом, препятствуя торжествующему шествию того по Элладе; и вот уже копыта новой эпохи выстукивают другое имя – Беллерофонт…
– Любил. Любовью Владыки. Потому и взял силой.
Жеребец по-прежнему прост. Владыка? – Владыка. Значит, должна смириться. Подумаешь, овладел! А эта дурочка, понимаешь, каких-то трагедий себе напридумала, в чудовище превратилась, убивать начала, а потом ей и вовсе голову отрубили…
– Но ее смерть подстегнула его. И то, что убил ее сын Зевса…
Наверное, Посейдон посчитал это плевком в лицо от державного брата.
– Персей еще и истребил чудовище, которое Посейдон наслал на Эфиопию. Это подогрело гнев Пелагия[2]. Знаю, о чем ты думаешь, Владыка: в гневе он необуздан, а это не то, что нужно для хорошего заговора… Но у него вполне хватит ума обратиться к кому-то, кто умнее его. 
– Например?
– В мире есть многие, кого не устраивает отец на троне. Прометей. Те, кто втайне считает, что Зевс помешался на власти. Да и Гера…
Смешок получился одиноким и гулким, как треск сломанного дерева. Гера, значит. Всегда знал, что Зевсу не стоит жениться на ней. 
А уж коли женился – нечего было недооценивать ее мстительность.
– Ты смеешься, Владыка?!
– Это становится интересным. Гера, Посейдон и Аполлон…
Более нелепой компании заговорщиков при всем желании придумать нельзя. Они б еще Афродиту попросили присоединиться.