Серебрянные слитки
Гай, в свою очередь, рассказал мне, что Трифер, подрядчик, отказывается говорить. Стояла середина зимы, в горах лежал снег, сложно было проследить за повозками, поворачивающими на юг. Вероятно, никакие повозки не будут вообще никуда отправляться на протяжении многих недель. Гай собирался запереть Трифера в камере на какое-то время, после чего допросить снова, когда я смогу оказать помощь. Для восстановления сил меня перевезут к священным источникам, если, конечно, выживу.
Мой новый друг долго сидел у моей постели, держа мою руку, при этом он выглядел расстроенным. Гай сказал, что отправил в Рим письмо, в котором заявил, что мне должны выплатить гонорар в двойном размере. Я улыбнулся. После тридцати лет на государственной службе он должен был бы лучше знать, на что можно рассчитывать. Я вспомнил, что думал после прибытия в Британию: «Может быть, это он!». Я снова улыбнулся и опять погрузился в сон.
* * *Хирурга звали Симплекс. Когда врачи представляются по имени, ты уже знаешь, что лечение, которое они намерены использовать, в лучшем случае — опасная авантюра, в худшем — очень болезненно.
Симплекс провел в армии четырнадцать лет. Он мог успокоить шестнадцатилетнего солдата, которому стрела попала в голову. Он умел лечить волдыри, справляться с дизентерией, промывать глаза, даже принимать роды у жен легионеров, которых те не должны были видеть. Ему все это надоело. Он скучал. Теперь я стал любимым пациентом Симплекса. Среди его набора шпателей, скальпелей, зондов, ножниц и щипцов наличествовал блестящий молоток, достаточно большой для объявления ставок на борцовских турнирах. В хирургии он использовался при ампутациях, для вбивания долота в конечности солдат. У Симплекса имелись и долото, и пила — полный набор инструментов, и все они были выложены на столе у моей кровати.
Они усыпили меня, но, видимо, недостаточно. Флавий Иларий пожелал мне удачи, затем выскользнул из комнаты. Я его не виню. Если бы меня не привязали к кровати ремнями, а четверо кавалеристов ростом шесть футов каждый с суровыми лицами не держали меня за руки и за ноги, я сам бы сразу же вылетел вслед за ним.
Несмотря на дурман, я видел, как приблизился Симплекс. Я изменил свое мнение. Теперь я считал его маньяком, обожающим орудовать ножом. Я попытался заговорить, но никаких звуков из горла не вылетело, тогда я попытался закричать.
Закричал кто-то еще. Это был женский голос.
— Прекратите это немедленно!
Елена Юстина. Я не представлял, когда она зашла. Я не понимал, что она находится в комнате.
— Никакой гангрены нет! — заорала дочь сенатора. Она была в ярости и бушевала. Казалось, она выходит из себя, где бы ни оказывалась. — Я ожидала, что армейский хирург это знает — при гангрене появляется специфический запах. Может, ноги Дидия Фалько и в плохом состоянии, но не настолько.
Прекрасная женщина. Попавший в беду информатор всегда может на нее рассчитывать.
— У него обморожение. В Британии этому не приходится удивляться, а для этого ему требуется только горячая размятая репа. Вправьте ему ногу, выпрямите ее, как можете, потом оставьте его в покое. Несчастный и так достаточно настрадался!
Я отключился с облегчением.
* * *Они два раза пытались вправить мне ногу. В первый раз мне дали кляп, чтобы вставил между зубов и кусал. Я кусал ее и шокировано молчал, а горячие слезы лились у меня по щекам и стекали на шею. Во второй раз я этого ожидал. Второй раз я кричал.
Кто-то рыдал.
Я подавился слюной, но до того, как задохнулся, рука — предположительно принадлежащая одному из крепких парней, которые меня держали — извлекла ткань у меня изо рта. Я весь вспотел. Кто-то потрудился вытереть мне лицо.
В то же самое время я уловил запах пикантных духов. Этот запах ворвался в мое сознание и показался таким же великолепным, как королевский бальзам, который готовят для королей Парфии из двадцати пяти различных масел. (Я сам никогда там не был, но любой поэт-любитель наслышан о длинноволосых правителях Парфии. Они всегда хорошо подходят для оживления хромающей оды.)
Это не был королевский бальзам, но запах казался не хуже его. Я помню, как весело тогда подумал, что некоторые кавалеристы весом по пятнадцать стоунов, совсем не такие, как кажутся…
Глава 31
В Аква-Соле я провел пять недель, мною занимался личный врач прокуратора. Горячие источники били из скалы рядом со святыней, куда удивленные кельты все еще приходили поклоняться Солю. Они демонстрировали терпение и выдержку, глядя на новую табличку, гласящую, что права теперь перешли к римской Минерве. Царила атмосфера скрытой коммерции, скрываемая под религией, которая всегда окружает места расположения святынь. Рим заменил кое-что из базового местного оснащения правильным резервуаром, облицованным свинцом. Тем не менее я не верил, что из этого места когда-нибудь что-то получится. О, имелись планы, но планы есть всегда. Мы сидели в резервуаре, полном песка, сбрасываемого источником, пили теплую воду, насыщенную минералами с отвратительным вкусом, и наблюдали за строителями, землемерами и инспекторами, которые лазали по скалам и пытались себя убедить, что здесь можно обустроить популярный водный курорт.
Мы много играли в шашки. Я ненавижу шашки. Я презираю шашки, если приходится играть с египетским врачом, который всегда выигрывает. Однако больше на водах делать было нечего — на курорте в Британии, в конце снежного марта, да еще на объекте, который находится в процессе разработки. Я мог бы побегать за женщинами, но я от них отказался. В моем нынешнем состоянии, даже если бы я одну и поймал, мне было бы трудно сделать что-то, что оценит женщина.
Горячие источники помогли, но лежа в них, я смотрел в пространство мрачным взглядом. Кости могут зажить, но никогда не заживет душа раба. Врач прокуратора сказал, что питье воды вызвало у него геморрой. Я ответил, что мне очень жаль это слышать, впрочем, он мог заметить неискренность моих слов.
Иногда я думал о Сосии. Это нисколько не помогало.
* * *Назад в Глеев. Мы с Иларием вместе занялись Трифером. Деятельность мне помогла, и у нас получилась сильная команда. Гай сидел на положенном ему по статусу стуле — складном с желтыми ножками из слоновой кости. Он сказал мне, что от этого стула очень болит спина. Я носился из угла в угол с угрожающим видом.
Трифер был громкоголосым и шумным британским парнем, недалеким, с переплетающимися короткими ожерельями из натурального золота и серебра на шее, и в узких ботинках с заостренными носами. Он носил тогу фасона, который рекомендовали принять людям среднего класса, но солдаты, которые его втащили, сняли ее с него после кивка от нас. Мы посадили его на стул таким образом, что если он повернет голову в любую сторону, то уставится на мускулистую ляжку, у которой болтались кое-какие устрашающие приспособления, свисавшие с пояса. По обеим сторонам от него стояли мрачные и угрюмые испанские кавалеристы, которые игнорировали его изобретательные шутки. (У них только офицеры говорят на латинском языке. Мы по этой причине и выбрали стражников из испанцев.)
Если не считать ожерелий под одутловатым британским лицом, Трифер мог бы быть уличным торговцем в любом из городов мира. Он пользовался именами Тиберий Клавдий — это, возможно, освобожденный раб, названный в честь старого императора, но скорее, какой-то мелкий местный сановник, отмеченный как союзник в прошлом. Я сомневался, что он в состоянии представить документ, подтверждающий гражданство.
— Мы знаем, как вы действуйте. Просто перечисли имена! — рявкнул я на него.
— Не нужно так, Фалько! — тихо сказал Гай, показывая себя старшим, который вынужден подчиняться Риму и не имеет надежды поступать по-своему. — Это Британия. Мы ведем здесь дела по-другому. Трифер, от тебя зависит, смогу ли я тебе помочь. Этот человек — императорский агент.